И безумие шепчет

      Джейсона трясло, и не понять было ли это от загноившейся раны на боку и животе или от дикого мерзкого чувства незащищённости… Он сидел на отвратительно мягкой кровати в поместье прижавшись к стенке и дрожал… дрожал от холода раздирающего его плечи и бледные пальцы на поджавшихся ногах, дрожал от мерзкого чувства чуждости светом пробиравшимся из огромных панорамных окон… Забавно, в тени на огромной кровати в светлой комнате в успокаивающих древесных тонах он чувствовал себя запертым, обречённым, загнанным… Это чувство мало чем отличалось от его ощущений на бетонном полу в объятьях матери, и оно кралось по телу как удары. Он не хотел здесь быть, но не мог заставить себя двигаться, забавно… Он, снова проникнув, уткнул голову в колени… он устал, устал, устал ничего не делая, забавно… Внутри сворачивался комок гнили, который так невыносимо хотелось выплюнуть, но он не двигался. За окном щебетали птицы, ожидая лета, а теплые лучи так опасно замерли возле его левой лодыжки… Он задолбался, он давно уже понял, что ничего не имеет значения, и он невыносимо устал. Теперь у него даже не хватало сил или желания злиться. Он уже в который раз жалел, что не сдох в том сарае, странно что эти мысли больше не вызывали в нем горечь и отчаяние, он думал об этом как будто бы замерзнув… Он тер ледяные пальцы о мягкое покрывало и о собственные бедра в серых, странновато ненастоящих штанах и все больше чувствовал как собственные ребра давят на внутренности, как мышцы в неясных мелких спазмах скручиваются и добавляют напряжения… Закурить бы… но сигарет по близости не было, да и вряд-ли в этом доме они вообще найдутся, здесь такого не водиться, разве что в его старых заначках, неведомо каким чудом оставшимися невыпотрошенными Альфредом, хотя вряд-ли, и вправду, вряд-ли… Смешно, действительно смешно осознавать свою беспомощность перед судьбой, перед миром в целом, чувствовать себя ничтожным перед космосом и конечно глупо задумываться об этом в тени в огромного болдахина в яркий солнечный день. Но в лёгких снова забились птицы с переломанными крыльями в клетке из костей… Смешно наверное ощущать себя запертым в собственном теле… как будто оно было не по размеру, как будто бы его слишком мало, или как будто слишком много, и он смотрит откуда-то изнутри закованный в цепи, он… Кажется у него дрожат руки, а в ушах стучит тишина, так размеренно, так четко… Почему у тишины есть звук? или его нет? На подоконник за стеклом уселась маленькая пестрая птичка, она беззвучно открыла и закрыла клюв, косилась на него маленьким черным глазом… Она щебечет? или же нет? Почему он ничего не слышит? это должно его беспокоить… Почему дыхание тяжелеет и ускоряется. Он задыхается? Почему он не может дышать?! Ему просто нужно хоть чуть-чуть… Тело колотит, кажется от холода или же… Почему так холодно? Холодное весеннее одеяло лежит совсем близко, почти у его ног… Почему у него не хватает сил дотянуться? ему так нужно… ему хочется… Наверное он хочет немерзнуть… В комнате наглухо закрыты и окна и двери, но почему-то холодный ветер изморозью ползет по ногам, все выше и выше. Пальцы беспомощно цепляются за плечи, и его колотит… Этот вечный, никогда неослабевающий холод, ему кажется, что он был с ним всегда: и на безлюдных улицах аллеи, и в неприветливых стенах особняка, и на бетонном, перепачканном его кровью полу, и в вечных путешествиях… Ему так холодно… холодно… Кажется он падает с кровати или на кровать, есть ли разница? Съеживается в комок и мёрзнет, мёрзнет, мёрзнет… Боже ему так холодно…       В его плохенькой квартире, далёко-далеко, остался тонкий плешивенький плед, из какого-то удивительного материала… Такой большой и почти теплый… Непроницаемый для ледяного ветра… В его квартире остались его пистолеты и любимая винтовка… Ножи и вся броня… и быть может ему отчасти так холодно и из-за этого тоже…       Там осталась его любимая кружка, о которую так удобно греть руки… В дурацкий цветочек, но она так хорошо сохраняла тепло и часто, по-началу, именно она была его спасением… И его вечная, изрядно покоцанная, пропавшая дымом от сигарет кожаная куртка… И все его вещи, иногда помогающие греть озябшее, мертвое тело…       А здесь… Здесь были лишь эти тонкие и холодные, хрупкие простыни… Они трескаются под его руками… И они не его, не греют, не принадлежат… И он был уязвим в этом чуждом для него доме, в этой слишком светлой ненастоящей комнате с этими отвратительно живыми цветами цветущей черешни за окном…