Записки самурая

Скарамушу скучно. Вечер лениво окрашивал осеннее небо Лиюэ красками — красный, оранжевый, розовый, рядом на соседнем футоне что-то увлечённо писал в ежедневнике Казуха. Скарамуш видел, как на его лице ломаются брови в хмуром изгибе, как он закусывал кончик кисти задумчиво, прежде чем просиять и что-то быстро записать на лист бумаги. Хорошо, если написанное ему понравится, иначе тени скоро вновь вернутся под глаза и брови сойдутся на переносице. Скарамуш никогда не спрашивал, чем пацан так старательно исписывал тонкие листы бумаги, и почему они продолжают видеться — тоже. Фестиваль морских фонарей закончился, сердце бога Гео Архонта благополучно захвачено, стоило бы разбежаться снова по разным частям света и не вспоминать о существовании друг друга. Но почему-то короткие встречи с Казухой по вечерам как-то быстро вошли в привычку, и, собственно, было даже не плохо, так зачем мальчишку прогонять? Сидит себе, бумагу переводит, и черт с ним. Но Скарамушу было скучно. Гул людских голосов на улице раздражал, створки окна — что закрывай, что не закрывай, никакого толка. Лишь душно становится, хотя казалось бы, осень, вот вот должны ударить первые морозы и надо менять свободные одежды на тяжёлую форменную шинель, потому что зима — время Предвестников. А осеннее тепло все не хочет уступать место боевой подруге и тянется бесконечно. Точно так же, как и день Скарамуша. Бесконечно, долго, тягуче. Он посмотрел на Казуху долго, пытливо, словно ждал, что тот сейчас отложит чернильницу и ежедневник в сторону и обратит, наконец-то, на гостя внимание, но Казуха продолжал упорно не замечать никого, кроме собственных мыслей, которые сразу же записывал на бумагу. Поделился бы, что ли. Скрипнула створка окна под давлением теплого ветра и с тихим ударом врезалась в стенку. Скарамуш проследил взглядом за клиновым листом, сорвавшимся с ветки, и громко нарочито выдохнул. Казуха не отреагировал. Скарамуш вновь на него посмотрел и по слогам процедил: — Скучно. — Займись чем-нибудь, — пробормотал Казуха, даже не оторвав взгляд от бумаги, и добавил спустя секунд двадцать: — И не мешай мне, отвлекаешь. И вновь принялся что-то старательно записывать в ежедневник, хмурясь и недовольно покусывая кончик кисти. Скарамуш помолчал секунд пять, десять, хмыкнул и слабым порывом ветра выбил из рук пацана кисть. Та закружилась в воздухе, упала на пол темной кляксой и укатилась под стол. — Зачем ты это сделал? — Казуха недовольно глянул на него и, наконец-то, отложил свой дурацкий ежедневник в сторону. Скарамуш усмехнулся и наклонил голову в бок, щурясь лукаво. — Скучно.