Записки самурая

Больше всего в жизни Скарамуш ненавидел два явления этого мира: Сёгуна Райден и холод. И если с первой все было относительно ясно — грустная история, разбитые надежды и обещания, то со вторым все не так очевидно, как казалось на первый взгляд. У Скарамуша мёрзли уши, покалывали от мороза щеки и руки грубели вовсе не от оружия, а от холодного ветра и низких температур. И как только в Снежной уживался? Так иронично, казалось бы, он, обладатель анемо глаза бога, делал все, чтобы не попасть под немилость северных ветров и снежных вершин. Говорить о Драконьем Хребте даже не приходилось. Его Скарамуш обходил за несколько километров и даже мысли не допускал о том, чтобы добровольно сунуться в обитель морозов. В Лиюэ медленно подступала зима, температура с каждым днём падала ниже, ветра становились холоднее, а настроение Скарамуша — хуже с каждым упавшим градусом. Он кутался в кимоно, литрами пил горячий чай и не думал покидать гостиницу. Комнату Казухи, точнее. В которой обосновался так, словно она была его собственным домом. Казуха сначала пытался прогнать наглого Предвестника, прибегая и к угрозам, и к шантажу, но в конечном итоге сдался. Ему не жалко, да и Скарамуш на удивление оказался неприхотлив в еде и в быту полезен. Что уж, пусть остаётся. — Закрой окно, холодно, — Скарамуш кутался в верхнее кимоно и руки прятал в складках, только глаза и выглядывали в ворохе одежды. — Комнату надо проветрить, — Казуха лишь шире открыл створки окна и забрал выбившуюся из хвоста прядь, — спустись в чайную. — Там холодно. — А здесь душно и воздух застоялся, иди, — Казуха упрямо поджал губы и открыл дверь. Показательно. В отличие от Предвестника, он холода не боялся. В Иназуме зима была не снежная, но холодная, ветра пробирали до костей, касаясь когтистыми лапами самой души, и сквозняки гуляли по полу, поднимая заставшуюся пыль из щелей и гоняя по комнатам оставленные без внимания бумаги. А в те редкие дни, когда снег все же заглядывал в страну молний, все детишки с округи выбегали на улицу и по-долгу резвились на улице, играли в снежки и домой возвращались вымокшие с ног до головы, но довольные. Когда Казуха был помладше и клан Каэдэхара не потерял былую мощь, он тоже сбегал на улицу при первой возможности, а потом как-то возможности уже не находилось. Сначала клан потерял статус, и пришлось рано повзрослеть, чтобы взять на себя ответственность за чужие ошибки, затем Томо погиб и Казуху объявили преступником, а потом как-то не до зимних радостей было — в долгих путешествиях он часто пытался не потерять себя самого. — Если заболею, я тебе раздавлю, — угрожающе прошипел Скарамуш, но из комнаты вышел. С гордо поднятой головой. Казуха вздохнул и закрыл глаза, мысленно считая до десяти. Жаль, спокойствия ему это не принесло. К вечеру, когда Скарамуш вернулся в комнату, Казухи не было. И вещей его тоже не было. Футон аккуратно сложен у стены, письменный стол, всегда заваленный бумагами и замазанный чернилами, пустовал, даже черной кляксы не нашлось. В воздухе пахло чистотой и свежестью, окна закрыты и печка бодро пыхтела, разгоняя тепло по всей комнате. Ушел, быстро сообразил Скарамуш, и закрыл за собой дверь. На столе стояла коробка с тёплыми мясными булочками из лавочки под окном и маленькая записка к ней. «Не болей зимой и одевайся тепло. Казуха». Скарамуш поежился, сминая бумажку. Зима будет долгой. И разлука тоже.