Записки самурая

С лезвия катаны медленно стекает багровая вязкая кровь, тяжёлые капли падают на белое полотно снега, окрашивая в алый. Снег в Снежной идёт постоянно. Нескончаемая метель, холодная, пробирающая до костей, леденящая душу, которой и не было вовсе. Пустая оболочка, выброшенная кукла, ненужная хозяйке. Куникудзуши собственно персоной. Во всей красе с заляпанными кровью щеками. — Ты снова всех убил, — голос, который Скарамуш желал никогда больше не слышать, раздался над самым ухом. Он резко обернулся, но в покрытой снегом долине никого не было. Она никогда не показывается. — Все, к чему ты прикасаешься, умирает, — ее смех был похож на звон колокольчика, чистый и беззаботный, Скарамуш хотел отрезать себе уши, чтобы больше никогда не слышать его. — Замолчи. — Ты приносишь только боль, — она вновь оказалась близко, Скарамуш ощущал ее теплое дыхание на щеке, но он знал, что искать ее бесполезно. В этих кошмарах его личный демон оставался в тени. — Заткнись. — И он тоже умрёт, — беззаботный смех заполнял все вокруг, давил на пространство, оседал на плечах непомерной тяжестью. Скарамуша словно сковали цепями, тело окаменело, покрылось толстой коркой льда — ни вдохнуть глубоко, ни шевельнуться. Он тщетно пытался сбросить оцепенение, пошевелить хоть пальцем, но чем больше старался, тем отчётливее слышал ее смех. Где-то рядом, но неуловимо. Как всегда неуловимо. — Закрой рот! Заткнись, черт возьми, заткнись! — Скарамуш взревел, дёрнулся рывком, разрывая невидимые путы, и, казалось, краем глаза видел промелькнувшие на мгновение волосы, темные, с едва заметным фиалковым отливом. Такие же, как у него самого. Но когда удалось окончательно избавиться от оков, вновь воцарилась звенящая тишина. Лишь кровь с лезвия катаны медленно стекает багровая и вязкая, тяжёлые капли падают на белое полотно снега, окрашивая в алый. Скарамуш резко сел на кровати, тяжело дыша и зарылся пальцами в волосы, сжимая до боли, лишь бы поскорее проснуться, лишь бы поскорее избавиться от тяжёлых образов из сна, сдавливающих горло. Ему редко снились кошмары, но каждый раз он просыпается в холодном поту, кровать под ним холодная и мокрая, простыни сбиты под ногами, и в горле застывает громкий крик, которому не суждено сорваться с губ. Последние полгода ему снится одно и то же. Демон, во плоти и крови, с холодными фиалковыми глазами и ласковыми руками шепчет ему, что все вокруг умирает от его присутствия. Всегда одна поляна, укрытия белоснежным ковром снега, всегда кровь убитых им людей стекает с лезвия и всегда приходит она — неуловимая тень, звонкий смех колокольчика, горячее дыхание. Иногда сон немного отличается. Она заставляет Скарамуша смотреть, как умирают некогда близкие люди, а потом пространство трескается и все вокруг заполняется кровью, тягучей, вязкой, тёмной. Скарамуш стоит, не может пошевелиться, а кровь заполняет собой все вокруг, заливает ноги, поднимается к бёдрам, к плечам и шее, Скарамуш стоит и ничего не может сделать, даже пальцем пошевелить, и лишь когда кровь добирается к ушам, он слышит тихий приговор: «Он тоже умрёт» И просыпается. Скарамуш дрожащими руками обхватил графин с водой, крышка падает вниз, разбиваясь, но ему все равно, Скарамуш пьет жадно, осушая разом половину, и прижимается к холодному боку графина лбом, закрывает глаза. Он не видел Казуху уже полгода.