Записки самурая

Стрела проходит по касательной, задевает бедро, разрывая плотную ткань укороченных хакама*. Казуха видел, как ловко Госпожа Кудзе натягивала тонкую тетиву, видел, как уверенно стрела вылетела из лука, едва задавая оперением тонкие пальцы, но увернуться не успел. Вовремя не среагировал, хотя мог без труда направить поток ветра под ноги и легко отпрыгнуть, но, закрывая собой тощую грязную девчонку из деревенских, не успел. Теперь кровь из рассеченного бедра тяжело капает на грязь под ногами, сливаясь с бордовыми реками павших солдат. Смерть идёт по пятам за Казухой с самого прибытия на Иназуму, но он каждый раз успевал сказать божеству «не сегодня». Девчонка дрожит под дождем, испуганная и окаменевшая от страха, у Казухи нет времени с ней возиться, ему бы в самое пекло, сражаться плечом к плечу с армией ополчения, а не с гражданскими возиться, но он все равно закрывает спину плотным ветряным потоком и присаживается перед девочкой на колени. Бедро отзывается болью, но Казухе все равно. — Тебе нужно уходить, здесь опасно, — его голос обманчиво ласков, но это лишь потому что он допустил ошибку. Вывод мирных жителей с линии боя был его задачей, и Казуха был уверен, что они вывели каждого, прежде чем позволить людям Сёгуна окрасить зелёную траву в алый. — Мне страшно, — девочка не ревёт, но в ее карих глазах отражается животный ужас, слишком знакомый и слишком понятный. По утрам на Казуху из зеркальной глади смотрел точно такой же взгляд. — Уходи между домов, я тебя прикрою, не бойся, — девочка недоверчиво смотрит в ответ, Казуха улыбается ей одобрительно и по-доброму, а в ушах лишь набатом звучит треск заслона за спиной. Если девчонка не поторопится, они оба погибнут, — давай же, беги. Девочка смотрит все ещё недоверчиво и испуганно и робко поднимается, делает шаг, два, три, а затем срывается на бег, босыми ногами шлепая по рекам крови, перепрыгивая тела погибших воинов. Барьер за спиной под натиском выпускаемых стрел с оглушительным треском ломается, лопается на части, ровно как и терпение Казухи, он резко оборачивается, выхватывая из ножен катану. Так себе оружие против лука и пропитанных электрическим ядом стрел, но большего у Казухи никогда не было. Он крепче сжимает рукоять катаны, и в этот раз, когда ловкие пальцы Госпожи Кудзе выпускают стрелу, он успевает отпрыгнуть в сторону и вонзить в шею подобравшегося со спины противника катану. Ветер доносит негромкий детский вскрик и глухой удар тела о землю. Стрела пронзила сердце, обрывая жизнь ребенка, не успевшего добежать до укрытия три метра. Казуха пораженно смотрит на бездыханное тело, даже не чувствуя, как собственное плечо пронзает острая боль и электрический яд прошибает тело разрядом в триста, не меньше. Когда Казуха оборачивается, Госпожа Кудзе смотрит на него с жестокой насмешкой убийцы и уверенно натягивает тонкую тетиву лука. Оперение стрелы обжигает тонкие пальцы, и Казуха впервые выходит из себя. Кровь заливает лоб и глаза, ее столько кругом, что можно утопиться, с головой уйти на дно и остаться там наедине с собственной болью. Все тело горит, Казуха чувствует запах обожжённой плоти и опаленных волос, запах забивает ноздри и оседает на слизистой тяжёлым железом. Хочется спать, закрыть глаза и абстрагироваться от боли, позволить течению времени залечить глубокие раны и вернуть в душу давно утраченное равновесие, но Казуха не может, не имеет права сдаться. Он наконец-то нашел смысл жизни, наконец-то нашел силы двигаться вперёд и отпустить прошлое, надолго засевшее тяжёлым камнем в груди. Поэтому Казуха упрямо продолжает смотреть вперёд. У Госпожи Кудзе яростью горящие глаза Черного ворона* и поломанный надвое лук, она шипит раненой птицей, готовая голыми руками растерзать любого, кто подойдёт ближе, сделает хоть шаг в ее сторону. С ее ловких пальцев стрелы больше не срываются, Казуха сам постарался избавиться от каждой, с каждой сломанной стрелой приближаясь ближе к победе, но всполохи фиолетовых молний, как глаза его главного врага, намного страшнее. Казуха знал на что способны эти молнии, испытал на себе пару десятков раз в этой непростой битве, в которой нет победителей и нет проигравших, и приближаться не спешил. Они оба сражаются за правое дело, стоят на страже своих интересов, готовые и голову сложить, если понадобится. Они оба ломаные и переломанные, кости торчат наружу уродливо, судьбой потасканные так, что ни одной Кицунэ* не захочется воровать их души. Казуха молча смотрит на Черного ворона, буравит взглядом тяжёлым пустые глаза, и уходит. Делает шаг, два, три, спотыкается и падает вниз, закрывая глаза. Усталость берет вверх, высасывая последние силы из истощенного организма, делает веки свинцовыми и голову тяжёлой. Когда чужие руки подхватывают его прямо перед лужей крови и набежавшей из-за долгого дождя воды, Казуха даже не может открыть глаза, чтобы узнать своего спасителя. Но интуиция ему уверенно подсказывает, что они давно и надолго знакомы. Скарамуш почти бережно перекидывает отключившегося Казуху через плечо и смотрит на Кудзе Сару пронзительно долго, усмехается широко и так же стремительно исчезает, как и появился парой минут назад. В след ему слышится пронзительный крик, наполненный болью и яростью. Госпожа Кудзе ещё долго не сможет ловко натягивать тетиву лука и чувствовать, как оперение стрелы обжигает тонкие пальцы. Скарамуш ради этого очень постарался.