Записки самурая

Казуха просыпался рывками. Открывал глаза, прогоняя сонное марево, осматривался по сторонам в тщетных попытках понять, где находится, и снова засыпал крепким сном. Проваливался в вязкую темноту, тесное пространство, бесконечное и едва осязаемое. И лишь только слабый свет горящей свечи где-то в далеке не позволял черноте поглотить сознание. Казуха просыпался, но мало что помнил из этих коротких секунд сознания, он слышал голоса, слишком громкие и никогда — тихие, не режущие по ушам. Слышал топот ног о старые скрипучие половицы, слышал, как ветер, — холодный и чужой, пробиающий до самых костей, — завывал за окнами, пригибал кроны деревьев к земле, ещё немного и те с оглушительным треском разломаются попалам, тяжело падая на землю. Казуха находился в сознании не больше пары секунд, помнил, как холодная вода капала на мокрые простыни, когда когда-то заботливо пытался его напоить, помнил, как чужие ледяные пальцы прижимались ко лбу, горячему, почти пылающему, а после его, замёрзшего на насквозь промокших простынях, кутали в одеяло и подкидывали дрова в хобачи*, и как вскоре комната наполнялась теплом. А потом снова засыпал, чтобы через несколько часов проснуться и вновь пытаться найти глазами своего спасителя. Сны Казуха не запоминал. Ему снилось что-то тягучее, вязкое, иногда приходили образы из прошлого, Казуха словно сторонний наблюдатель подглядывал за картинками из детства, пропитанными отцовским теплом и дедовской строгостью, слышал мягкий голос любимой матери и веселые крики других детей. Иногда сны превращались в кошмары, с лезвия катаны медленно стекала багровая вязкая кровь, тяжёлые капли падали на белое полотно снега, окрашивая в алый. Нескончаемая метель, холодная, пробирающая до костей, леденящая душу. Он видел сломленного человека, почти марионетку с изогнутыми под неестественным углом конечностями. Пустую оболочку, выброшенную куклу, ненужную собственной хозяйке.* Но все чаще Казуха пребывал в темноте тесного пространства, один на один с слабым светом горящей свечи в далеке, не имея возможности выбраться из пустоты, все глубже погружаясь в темноту. В том пространстве, узком и холодном, Казуха вспоминал прожитые годы и улыбку лучшего друга, которого сумел отпустить. Образ Томо ненавязчиво ощущался рядом, Казуха не решался заговорить первым, вслушиваясь в переливчатую мелодию сямисэна*, создаваемую ловкими пальцами друга. — Ты должен вернуться, — Томо, всегда безмолвная тень где-то на периферии сознания, заговорил с ним первым. — Мне некуда возвращаться, — Казуха всматривался в слабое свечение вдалеке, неотрывно и тихо. — Он ждёт тебя. — Кто? — Он слишком долго был один, ты должен вернуться, Казуха, — имя из уст Томы звучит ласково. Казуха почти рывком оборачивается назад, но свет свечи манит его, и Казуха нерешительно поднимается на ноги. — Он слишком долго ждёт тебя. — А как же ты? — Казуха боязливо делает шаг вперёд и оборачивается назад, впервые за долгое время встречаясь взглядом с другом. — Я Прошлое, он — Настоящие и Будущее. Ты должен, Казуха. В голосе Томо, родного любимого Томо, слышится улыбка, едва трогающая красивый изгиб губ, живая, настоящая, именно такая, какой Казуха ее запомнил. Он нерешительно улыбается в ответ, чувствуя, как ломаются оковы цепей на ногах, как с плеч громко падает вниз тяжёлый груз вины и ответственности за прошлое, уже минувшее. Казуха смело делает шаг вред и просыпается. Он впервые за долгое время ясно видит потолок, перед глазами сначала плывет, но вскоре картинка фокусируется, становится цельной. Он четко слышит чужие голоса и слышит ветер за окном, чувствует запахи и прошитое слабостью собственное тело. Казуха сбрасывает остатки вязкой темноты, дышит полной грудью, минуя тесные коридоры. И видит слабый свет горящей свечи, отражающийся в фиалковых глазах. — Где я? — голос дрожит после долгого сна, хриплый, едва слышный, но этого хватает, чтобы Скарамуш услышал и подошёл ближе, замирая у изголовья кровати. — В моем доме, — Скарамуш говорит тихо, словно боится, что от громкого голоса картинка треснет, и он снова увидит Казуху в глубоком сне. — Что я здесь делаю? — Спишь, — Скарамуш тянет губы в кривой ухмылке, незаметно осматривая скрытые бинтами грудь и плечи, — уже две недели бессовестно дрыхнешь на моей кровати. — Почему? — Казуха пытается приподняться на локтях, но тело ватное, не слушается, и он с тихим стоном ложится обратно и закрывает глаза. — Я решил, что сдохнуть, как подбитой мокрой псине, на поле боя — слишком легкая участь для тебя. — Аа.. — сознание снова обвалакивает темнота, на этот раз теплая и мягкая, Казуха не боится закрыть глаза, потому что знает, что скоро снова проснётся, — я тогда посплю ещё немного. — Ага, — Скарамуш коротко хмыкает, вслушиваясь в спокойное дыхание. Закрывая за собой дверь спальни, Скарамуш позволяет себе тихо выругаться и сползли по стенке, наконец, расслабившись. Двухнедельное напряжение медленно испаряется из тела, ноги не держат и мелко дрожат. Скарамуш прижался затылком к стене и закрыл глаза, тяжело выдохнув. На место волнения и напряжения, сковавших его тело тяжёлыми цепями, медленно приходит тепло. Пламя свечи в его глазах уверенно разгорается, согревая замерзшие кончики пальцев, и Скарамуш себе мысленно обещает, что не позволит пламени снова ослабнуть.