Записки самурая

Казуха восстанавливался долго. Дважды сменился лунный цикл и по утрам на ветках деревьев расцветала первая изморозь, когда самурай впервые смог услышать звон фуринов* на террасе. Было ещё по зимнему тепло, но ветер доносил первые шаги морозов, осторожные, едва скользящие. Они проявлялись в витиеватых узорах на окнах, в припорошенных по утрам снежным одеялом деревьях, в тяжёлых свинцовые облаках, за которыми солнца совсем-совсем не видно. Казуха кутался в верхнее кимоно, подбитое плотной шерстью, и жалел о том, что не надел таби* потеплее. Когда кончик носа совсем замёрз и покраснел, он поспешил вернуться в дом, плотно закрывая за собой двери сёдзи, надеясь, что ветер останется не в обиде. — Скоро котацу доставать придётся, — Скарамуш отложил кисть, неаккуратно роняя каплю чернил на тонкую рисовую бумагу, и посмотрел на Казуху спокойно, словно не вслушивался в каждое движение за закрытыми створками. — Скоро, — приглушённо повторил Казуха. Прямой спокойный взгляд он не выдержал, отвёл, отвлекся на дыру в сёдзи, которую Скарамуш то ли из-за лени, то ли из-за простого неумения чинить вещи закрыл обычным листом бумаги. Лист отваливался часто под давлением ветра, и свист раздражал Казуху всю ночь. Но он молчал. Он в принципе слишком много молчал, словно та битва оставила глубокие раны не только на теле, но и в душе самурая. Глаза потеряли наивный восторженный блеск, Казуха смотрел теперь иначе — спокойно, сосредоточенно, готовясь в любой момент отразить атаку или увернуться от стрелы. Он изменился, стал серьёзнее, взрослее. Война оставила слишком глубокие раны, и Скарамуш знал, что не все из них могли бесследно исчезнуть. Многие рубцы будут ныть при изменении погоды и отзывались тупой болью в грозовые дни, напоминая о пережитом. Казуха повзрослел, стал сильнее и смелее. И Скарамуш не мог сказать, что изменения не пришлись ему по душе. В те редкие моменты, когда между ними выстраивался продолжительный диалог, он понимал, что обрёл человека, который мог понять и разделить его бремя. Скарамуш не говорил про планы с Дотторе, не говорил о создании нового Архонта и не упоминал Предвестников Фатуи и Царицу, которой присягнул на верность. Не говорил и про Райден, и про то оглушительное поражение, которое Предвестники потерпели с появлением златовласого путешественника на островах. Они вдвоем, Скарамуш и Казуха, словно оказались отрезаны от всего внешнего мира, далёко на забытых островах в полуразрушенном старом доме, в котором, не смотря на сквозняки и свист ветра, было на удивление очень тепло. Казуха не прятал пальцы в рукавах кимоно, в тщетных попытках согреться, Скарамуш учился не прятать сердце, закрытое за сотнями ледяных шипов. Скарамуш молча вышел из комнаты, и только шелест бумаги и отвалившийся от сёдзи лист вырвали Казуху из своих мыслей. Скарамуш часто уходил, молча, незаметно, Казуха никогда не спрашивал куда направляется Странник, кому пишет письма и с кем подолгу разговаривает в тишине ночи. Потому что Скарамуш всегда возвращался. Через два дня, через пару часов или через неделю, он неизменно возвращался, принося с собой запах океана и холодный ветер, кровь на одежде и кучу свитков, которые потом долго разбирал в своем кабинете. Казуха не заходил туда никогда, не потому что нельзя было, а потому что не знал зачем. Он не был наивным ребенком и понимал, кем был его друг, стоило бы бежать в страхе куда подальше, но Скарамуш спас ему жизнь и до сих пор позволяет оставаться в доме и греть замёрзшие пальцы над хибачи. Казуха мог доверить Скарамушу все. И даже себя. Скарамуш вернулся ближе к вечеру, весь в царапинах и ссадинах, на щеке до сих пор кровоточил порез, зато выглядел довольным. Он поставил на центр комнаты, которая так Казухе полюбилась, котацу. Новенькое, с пушистым плотным одеялом и крытой печью. Казуха секунд пять рассматривал обновку, а потом перевел взгляд на Скарамуша. — Где взял? — Украл, — Скарамуш усмехнулся. И гордо задрал нос, возвращая лицу привычное насмешливое выражение. В сердце Казуху кольнуло что-то едва незаметно и в мыслях появились образы из прошлого. Солнечный Лиюэ, далёкая деревня Цинцэ и невыносимый, вечно спорящий Скарамуш. — У кого? — С горячих источников стащил, пока все были в онсене, им все равно не надо, — Скарамуш пожал плечами, — а нам пригодится. Казуха едва заметно улыбнулся. И разжёг костер, с удовольствием устраиваясь ещё на холодом полу под одеялом. Скарамуш забрался следом и пихнул в руки Казухи оранжевый фрукт. — На вот, пожуй. — Что это? — Мандарин. У меня ещё есть. Скарамуш выложил на стол целый пакет. И усмехнулся, вызывая на спине Казухи целый рой мурашек.