Записки самурая

Скарамуш знал, что в конечном итоге все вернётся на круги своя. Молчаливость мальчишки растворялась с каждым упавшим ниже нуля на термометре градусом, ровно противоположно тому, как восстанавливалось его здоровье. Раны затягивались, шрамы твердели, а некоторые и вовсе превращались в тонкие белые линии, обещавшие вскоре исчезнуть без следа. Казуха постепенно приходил в норму. И, когда в один из вечеров, вернувшись спустя два дня с очередной безмолвной вылазки, Скарамуш услышал знакомый бубнеж из угла комнаты, а приблизившись, увидел, как мальчишка что-то увлечённо записывает на пергаменте, чертыхается, зачеркивает и снова убористо скользит кистью по бумаге, с облегчением понял, что все осталось позади. Казуху больше не мучали ночные кошмары, покойный друг не навещал во снах и озноб под утро не сковывал его тело цепями, лишая возможности вдохнуть полной грудью и вынырнуть из толщи холодной воды. В тот вечер Скарамуш молча вышел из дома, даже не поздоровавшись, а утром Казуха нашел под дверью своей спальни стопку пергаментов и несколько плотно набитых мягких кистей.

***

— Смотри-ка, — Казуха отложил кисть на подставку и закутался в тёплую хаори, — снег пошел. Скарамуш оторвал взгляд от свитков, ради которых рисковал жизнью на прошлой неделе, проникнув в замок Сёгуна под покровом ночи. Свитки были важными, информация оттуда — бесценна, и Скарамуш едва ли мог сдерживать самодовольную ухмылку, представляя лица Сёгуна и ее верной собачки, когда те обнаружат пропажу. Он сразу откладывает древко и смотрит в окно. Крупные снежинки робко опускались на землю, ещё не снегопад, но твердое обещание превратиться в настоящую снежную бурю. — Ты снег никогда не видел? — едва ли Скарамуш раздражен, но хмыкает в ответ больше по привычке. Как раньше. — Видел, — Казуха жмёт плечами, но от окна взгляд не отводит, как завороженный следит за крупными хлопьями, сжимая в пальцах них хаори, — красиво просто. Ему холодно, огонь от котацу не согревает полностью дом, слишком много дыр и отверстий в старых прогнивших досках, но Казуха упрямо не отсаживается от окна и неотрывно провожает взглядом каждую снежинку. А потом и вовсе встаёт с нагретых подушек и распахивает створки сёдзи, впуская в комнату холодный воздух. Мороз кусает Казуху за щеки, снежинки путаются в волосах и оседают на хрупких плечах, и впервые за все время знакомства Скарамуш думает о том, какой же все-таки Казуха ещё ребенок. Мальчишка, едва проживший жизнь, радуется снегу так, словно никогда не видел ужасов войны. И, сравнивая его с собой, думает о том, что неплохо бы позволить Казухе наслаждаться снегом и дальше. И жизнью тоже. — Сейчас весь дом заморозишь, — ворчит Скарамуш, однако недовольства в голосе не слышно и на грамм. Он и сам встаёт с насиженного места и выходит на улицу, поднимая взгляд к небу. Снежинки мягко падали на щеки и нос, и Скарамуш, чувствуя рядом тепло чужого плеча, думает о том, что снег действительно удивительное явление. Особенно когда наблюдаешь за ним с кем-то очень тёплым и живым. А потом Скарамуш намеренно все портит. Снег, подгоняемый слабым вихрем, летит Казухе в лицо, холодит шею и запястья, лишившиеся тепла верхнего кимоно. Скарамуш гаденько усмехается и создаёт ещё один вихрь, вновь осыпая Казуху снегом с ног до головы. — Придурок, — возмущенно бурчит Казуха, отряхивая снег с волос и одежды. И смотрит на Скарамуша недовольно. Скарамуш мысленно сравнивает его с нахохлившимся воробьем, которых в детстве гонял с лучшим другом, а потом заправляет светлую прядь волос за ухо, едва касаясь кончиками пальцев холодной щеки. — Рад, что ты помнишь об этом.