О поддразниваниях

      Ковальски что-то путал. Впервые Рико пришло это в голову, когда Ковальски шарахнулся от безобидной шутки, одной из тех, которые не обижали и уж тем более не пугали никого в чисто мужской компании – просто потому, что в них не было ни грамма правды. Но Ковальски дёргался так, словно он вложил в шутку намёк. Ему показалось это забавным, и довольно скоро он начал доставать и поддразнивать того чаще, сам того не замечая; осознанно притормозил он только тогда, когда ему показалось, что он пересёк черту, потому что Ковальски перестал близко к нему подходить. И начал избегать контакта. А если уж приходилось его тронуть (например, на осмотре), в ход шли медицинские перчатки, и касались его только через них. Надо понимать, Ковальски что-то перепутал...       Объяснять не хотелось. Не то чтобы он собирался держать того в неведении, но он не любил разговоров, особенно тех, в которых приходилось что-то разъяснять. Точнее, именно болтать он не любил; тактильно-то беседы ему удавались... Только тактильно тут говорить было не о чем. Не было необходимости ни дать по шее, ни распускать руки в другом смысле, и его слегка раздражало, что нужны были именно слова.       Ещё его раздражало, что они вообще были нужны – то есть, что он ощущал необходимость разговора. Наверное, это было из-за того, что Ковальски несколько отдалился от него, и любопытства касательно его занятий больше не проявлял, а ему хотелось чьей-то компании, пока он, к примеру, ковырялся в технике или пытался осилить какую-нибудь статью на техническую же тему (последнее было особенно удобно, потому что тут же можно было о чём-то спросить вместо унылого ковыряния тематических сайтов). Да и вообще, с Ковальски в целом было удобно. Тот, если заводился поговорить, болтал долго, а ответов не требовал, составляя ему весьма приятную компанию.       В последнее время удобство сошло на нет. Он всегда считал, что в одиночестве ему было не хуже, чем в чьём-то обществе, но внезапно оказалось, что он привык быть не один, и теперь ему периодически становилось некомфортно.       Ковальски же ощущал дискомфорт не столь смутно, а вполне чётко. Сначала Рико, у которого более-менее развязался язык за время работы с ними, начал довольно-таки развязно шутить, потом шутки начали приобретать всё более различимые намёки, которые, в конце концов, начали переходить за разумные границы. И это только с ним; по отношению к Шкиперу и Рядовому тот так себя не вёл. А в последнее время Рико и вовсе взялся постоянно на него смотреть и по возможности обитаться рядом. И смотреть. Ему уже начинало казаться, что тёмный пристальный (и, что самое беспокоящее, задумчивый) взгляд Рико его преследовал. А что было смотреть-то?       Он уже рефлекторно начинал искать взглядом зеркало в такие моменты, потому что так обычно смотрели на людей, у которых было что-то не в порядке, но им об этом неудобно было сказать. А у него всё-таки всё было в порядке. Да, мордашка Рико казалась ему симпатичной (и даже очень), но он ни разу этого не афишировал, чтобы так на него смотреть. Об этом вообще никто не знал.       В конце концов, он, чувствуя себя параноиком, оставил подле себя включённый диктофон на всю ночь, чтобы узнать, говорил ли он во сне; это принесло ему некоторое облегчение (потому что спал он молча), но в Шкипере, кое-что пробормотавшем, он несколько разочаровался.       Так всё продолжалось ещё какое-то время, пока Рико, задумавшемуся о чём-то прямо во время работы, не прилетело в лицо парочку осколков. Вот тут Рико узнал, что эрудиция у Ковальски простиралась очень и очень широко, потому что в исторгаемой тем ругани он услышал много новых для него слов и способов их спряжения (короче говоря, такого он ещё не слышал). И это всего лишь по поводу ранения, которое не особо-то угрожало жизни; он даже крови не потерял много. Но Ковальски ругался так, словно он уже помирал.       – Чё такого-то? – спросил он, не выдержав, когда они добрались до штаб-квартиры: в госпиталь Ковальски почему-то запретил его везти, обронив что-то о том, что зашьют его там на «отвали».       – Заткнись! Это же надо было, мать-то твою растак! Какого чёрта ты на взрывы пялишься?       – Кажется, он начал выдыхаться, – шепнул Рядовой, подёргав за рукав Шкипера. Тот шикнул в ответ:       – Молчи! Ещё не хватало, чтобы отдышался и на второй круг зашёл.       К счастью, голова у Ковальски уже была занята другими мыслями, так что тот унёсся в лабораторию, чтобы подготовить операционный стол. Чуть позже на том оказался и Рико, промытый, продезинфицированный (настолько чистым лицо у него, наверное, ещё не было) и несколько удивлённый: вместо того чтобы взяться за иголку с ниткой, Ковальски коснулся его губ.       – Ковальски... – предостерегающе протянул он, не поняв, что это было, но посчитав, что с ним не следовало так обращаться.       В ответ ему довольно красноречиво показали кулак, и он, насупившись, замолчал. Не то чтобы он боялся узких лапок Ковальски, но тот обладал той же чертой, что и он сам: если уж пообещал врезать, то врежет. И не посмотрит – ранен, не ранен...       – Лицо сделай попроще, – велел Ковальски, и он, недовольно засопев, перестал хмуриться. – Ещё раз так скривишься – в лоб получишь.       – Хошь ещё лоб чинить?       Пальцы Ковальски, касавшиеся его губ, дрогнули, разрывая контакт.       – Замолчи, будь любезен.       Он замолчал, решив просто понаблюдать за тем, что будет дальше, пока что не прося обезболивающего. Интерес пока пересиливал.       Ковальски снова коснулся его губ (точнее, целой их части), ощупывая их, потом перебрался на правую сторону лица, что-то прощупывая, и, нахмурившись, взялся за карандаш и планшетку, что-то быстро зарисовывая на прикреплённом к ней листе бумаги. Потом ещё раз потянул к нему пальцы, опять щупая его лицо так, словно искал что-то под кожей.       – И чё? – не выдержал Рико после третьего повторения.       – Молчи.       Уложив планшетку рядом на стол, Ковальски навис над ним, скользя взглядом по ране, и снова тронул его щёку симметрично ранению, сразу же делая какую-то пометку карандашом. Затем, когда тот закончил, последовала куда более привычная Рико процедура: его опять промыли, хорошенько рассмотрели на предмет ещё чего-нибудь лишнего застрявшего, а затем Ковальски взял в руки шприц, и он непроизвольно поморщился, тут же охнув: лицо теперь не особо-то это поддерживало.       – Мне ещё раз повторить? – Ковальски опять взялся останавливать ему кровь, отложив ампулу и шприц. – Или под общий тебя положить?       – Не надо, – глухо отозвался Рико, совсем не горя желанием ложиться под общий наркоз. Отходил он от него тяжело, и они оба это знали.       – Вот и воздержись от выражений. И вербальных, и лица. Понятно?       Рико угукнул.       – Вот и хорошо. А теперь терпи.       Пришлось терпеть, только стискивая зубы. Н-да, пальцы Ковальски, почти что ласковые, были куда приятнее...       Он непроизвольно задумался о том, с чего вдруг они были ласковыми. Или он так касания воспринял с непривычки-то?       – Немеет?       Он угукнул.       – Хорошо.       Следом Ковальски полез куда-то в закрома шкафа.       – Как знал... – глухо заворчал он оттуда. – Вот же вовремя купил... как чувствовал.       Оказавшись рядом, Ковальски чем-то зашуршал, как будто вскрывал упаковку, и наклонился над столиком; чем он там занимался, Рико не видел: он однажды из интереса смотрел на подготовку операции, после чего долго ощущал внутри неприятный холодок, словно проглотил парочку тех инструментов, поэтому больше он не интересовался.       – Занемело? – переспросил ещё через какое-то время Ковальски, и он снова угукнул. – Хорошо...       Он закрепил на стойку лампы планшетку так, чтобы её видеть, и наклонился над Рико; последний, ощутив себя несколько неудобно (Ковальски навис слишком низко), закрыл глаза, решив относиться к этому как к приему у дантиста – что один, что второй в одной и той же области ковырялись.       Однако Ковальски возился с ним как-то подозрительно долго, и он из любопытства приоткрыл глаза.       Взгляд Ковальски гулял от планшетки до его лица в процессе кропотливого собирания обратно, и он вдруг задался вопросом о том, то ли ему собирали, что нужно, или Ковальски решил там творчеством заняться.       Чуть позже тот уселся на табурет, хорошенько выпрямив спину и расправив плечи, но напряжение из него никуда не делось; для Рико так ощущались люди, чувствовавшие за собой какую-то ответственность. Интересно, какую... понятно было, когда ранение угрожало жизни, а сейчас-то чего? Или у Ковальски случился какой-то заскок по поводу профессионализма, как порой бывало? Иногда Ковальски был сущей загадкой...       – Ещё есть, – ответил Ковальски на его взгляд, ненадолго опустив маску, и промакнул лоб рукавом. – Ещё терпи.       Рико только вздохнул. Если уж попал Ковальски в лапы – тут уже всё, никуда не вырвешься, пока не выпустят. Уж если тот умел управиться со Шкипером, начинавшим паниковать при виде иглы шприца, то что говорить о них с Рядовым...       – Ну, ну. Кто тебе виноват? Сколько раз говорил: уж если схватил слишком много адреналинового кайфа – лучше постой в сторонке.       Рико насупился. Очень нечестно было ему выговаривать, когда он не мог внятно что-то ответить. Вот за это он командование не очень любил; выбирали ведь время, как будто специально. А может, и специально.       Вздохнув и натянув обратно маску, Ковальски снова навис над ним, подхватывая иглу, столь тонкую, что он побаивался, что тот в какой-то момент сломает её пинцетом, удерживаемом цепкими сильными пальцами, или непосредственно об него. Вообще, из-за этого и продолжительности возни, он не мог избавиться от мысли о том, что его штопали в буквальном смысле этого слова. Ассоциация никак не желала уходить, особенно учитывая, что Ковальски ещё раз садился немного отдохнуть, и только после третьего захода огласил:       – Всё, с верхом закончили.       Рико закатил глаза.       – Не начинай. С низом немного проще, там быстрее будет.       Однако с низом тот ковырялся, по ощущениям Рико, столько же; он чувствовал, что тот очень долго возился с нижней губой, хмурясь так, словно собирал конструктор, в котором изрядно не хватало деталей.       – Уф-ф... Так, теперь слушай меня, – взялся инструктировать его Ковальски, ещё раз его вымывая. – Никаких разговоров без насущной надобности. Лучше вообще никаких. Не кривиться, не морщиться, ртом вообще не двигать, даже если почувствуешь, что что-то где-то тянет или мешает. Разминать в этом случае не пытаться. Физиотерапия будет позже, а сейчас от этого у тебя всё вкривь и вкось пойдёт.       Рико поёжился, представив, что ему устроят, если он Ковальски всю проделанную работу порушит.       – Швы самостоятельно не снимать, узелки не тянуть, не дёргать, не пытаться развязать, – продолжил тот, готовя повязку с неприятного вида мазью, и прилепил её этой самой мазью к нему. – Не тереть. Не чесать. Повязку не снимать и не пытаться смотреть, что там под ней. Да и вообще не трогать.       Рико почесал в затылке. Потом поводил кулаком, словно что-то в нём держал, перед лицом; в глазах у Ковальски, слегка приподнявшего бровь, заискрилось что-то смешливое.       – Обойдёшься пока что. Никто ещё не умирал от парочки дней без чистки зубов. Будешь просто полоскаться. Так, ты всё понял? Занесёшь инфекцию или нарушишь швы – отхватишь по полной программе.       Он насупился, не понимая, почему с ним говорили так, словно это было не его лицо, а чьё-то; лично ему было плевать: ну, разодрало морду, так что? Рубцом больше, рубцом меньше. У него их и так было полно.       – Я спрашиваю: ты всё понял? – повторил Ковальски, тоже хмурясь, и он кивнул. А потом постучал себя по запястью. – Через неделю. Швы будем снимать через неделю. А вот насчёт полного заживления ничего спрогнозировать не смогу; тут, как минимум, две недели.       Рико скис, ссутулившись и опустив плечи, и по одному из последних его вдруг похлопали, хоть Ковальски старался не касаться его без лишней необходимости:       – Не кисни. Потерпи сейчас немного, чтобы быстро и гладко зажило, а потом будешь спокоен. Или ты хочешь, чтобы заживало долго, нервно и с лишними рубцами?       Он уныло помотал головой в ответ.       – Вот и хорошо.       После этого настроение у него начало портиться всё больше с каждым днём, и ему начинало казаться, что портился у него уже и характер: Шкипер с Рядовым его беззлобно поддразнивали, но если первый знал, когда прекратить, то второй – нет. Иногда ему думалось, что меру Рядовой всё-таки знал, просто остановиться в силу присущей тому ребячливости никак не мог, но эта мысль никак не помогала. Он жутко не любил, когда его дразнили. И самое противное заключалось в том, что Ковальски за всем этим наблюдал, но не вмешивался, несмотря на то, что он сейчас был у того пациентом; Ковальски лишь наблюдал, и его это слегка нервировало. Но просить, чтобы за него вступились, он не собирался, хоть у него и была возможность: ему каждый день меняли повязку, и в это время они были наедине.       – Чё там? – невнятно спросил он на четвёртый день.       – Всё хорошо, – тут же отозвался Ковальски. – Заживает хорошо.       Хмурясь, Рико промычал краешком рта:       – Хочу посмотреть.       – Потом посмотришь.       Нахмурившись ещё больше, он повторил жест, которым в прошлый раз изобразил зубную щётку, и у Ковальски в глазах снова заплясали чертята.       – Можешь попробовать, – ответил тот, смешливо щурясь. – Если уверен, что не намочишь повязку. И под ней.       Услышав последнюю ремарку, Рико надулся окончательно, и Ковальски уже с некоторым усилием сдержал смешок. Дувшийся Рико был похож то ли на ежа, то ли на дикобраза, и видеть его таким было забавно. Он, впрочем, никогда не смеялся вслух, чтобы того не обидеть.       – Всё, свободен.       Выйдя от Ковальски, он сразу же завернул в ванную, чтобы немного пообщаться с зеркалом: ему хотелось понять, отчего его жест вызвал у того такую реакцию. Обычно если Ковальски что-то смешило, тот без особого стеснения хмыкал, а тут что-то непонятное... Едва поднеся руку к лицу, он, уже сообразив, что именно это напоминало помимо предмета разговора, прикрыл глаза ладонью, испытывая непривычную для него смесь неловкости, стыда и разобравшего его смеха. Это же надо было... а ведь без всякой задней мысли показывал, в отличие от намеренных двусмысленностей, изображаемых с далеко не настолько серьёзной миной. Как Ковальски вообще там лицо сумел удержать? Он бы точно рассмеялся.       На следующий день на перевязку пришёл Шкипер, увидевший, что Ковальски, пребывавший прежде в скверном настроении, сделался благодушнее.       – Ну, показывайте, что у вас там, – попросил он; хвостиком увязавшийся за ним Рядовой закивал, изобразив заинтересованный вид.       – Руками только не трогать, – несколько недовольно отозвался Ковальски, и они все уставились на него, пытаясь понять, с чего вдруг. – Что? Я неразборчиво произнёс?       – Нет-нет, ничего, – Шкипер решил подумать об этом попозже. – Давай, показывай.       Ковальски снял повязку, аккуратно стирая остатки мази, и Шкипер непроизвольно зацепился за выражение его взгляда. Ковальски смотрел так, словно был заинтересован в результате больше самого Рико. Что-то такое странное было в этом взгляде...       Когда слой мази, мешавший разглядеть рану, был счищен, он и думать об этом забыл.       – Ковальски, ты – волшебник, – подытожил он, глядя на тоненький ровный шов, немного извилистый лишь в силу, если так можно было выразиться, ландшафта. С последним вообще всё было в полном порядке. Это ж сколько нужно было возиться, чтобы собрать всё обратно из того, что он видел... – Я думал, всё выглядит плохо.       Ковальски самодовольно усмехнулся.       – Не без этого. Однако волшебство рассеется, если он начнёт это расчёсывать, а скоро оно начнёт заживать и чесаться. Сам знаешь, как оно после такого заживает.       – Ну, будет огребать по рукам, – легкомысленно дал остальным разрешение Шкипер, довольный тем, что пока что всё выглядело хорошо. Рико и так-то был крупным (причём по-голодному крупным, как зверь после зимней спячки), молчаливым и даже несколько угрюмым, и тому ещё только жуткого шрама на лице не хватало, чтоб от него начали шарахаться.       Рядовой, не удержавшись, хихикнул: у хлопавшего глазами Рико прямо-таки на лице читалось желание узнать, что там такого волшебного было, туда же примешалось недовольство по поводу сказанного Шкипером, отчего вид у того был донельзя забавным.       – С-смешно те? – прошипел Рико, не удержавшись, и Ковальски на него шикнул. – Пф-ф...       – Так, прекратить препирательства, – велел Шкипер. – Давай, заклеивай его, пока какую-нибудь заразу не подцепил.       – У меня тут чисто и стерильно, – отозвался Ковальски. – Кто из вас зараза?       Шкипер усмехнулся, не став продолжать конверсацию. Настроение у Ковальски и впрямь исправилось, да ещё и до почти что игривого.       – Пойдём, – он развернул Рядового за плечи. – Посмотрели и будет.       Когда они вышли, Рико обвиняюще уставился на Ковальски и пытался протереть в нём дыру взглядом до тех пор, пока тот, вздохнув, не протянул ему зеркальце.       Обычно, когда говорят что-то о волшебстве, предполагается, что посмотревший в зеркало себя не узнаёт. Рико же удивился тому, что ничего у него в лице не изменилось – кроме полоски, пересекавшей губы неподалеку от их уголка и зашитой так аккуратно, что кожа почти не бугрилась под нитями и по краю соединения: его и в самом деле штопали не как-нибудь, а тщательно собрали всё, как было. Наверное, поэтому Ковальски столь же тщательно прощупывал его лицо в месте, симметричном ране – чтобы так же симметрично всё и сделать.       – Я старался, – спокойно заметил Ковальски, протягивая пальцы к зеркальцу, и Рико послушно его отдал, продолжая пребывать под впечатлением. – Есть претензии?       Рико почесал здоровую щеку, взглядом показывая, что под повязкой уже начинало зудеть (несильно, но удержаться от того, чтобы поскрести её хотя бы сверху, было сложно).       – Терпи, – Ковальски пожал плечами. – Ничего не сделаешь.       Рико задержал взгляд на его глазах. Он уже так на них насмотрелся, пока его штопали, что сейчас их цвет, пока на том не было маски, прилично бросавшей свою тень на восприятие, казался ему тёплым. Ещё у того, оказывается, ресницы были длинными (может, он раньше не замечал, потому что тут пальму первенства у них держал Рядовой, и им всем такое как-то уже примелькалось).       – Тебе бы, кстати, побриться, – заметил Ковальски, и он снова нахмурился. – Да, я помню, что снимать запретил, но, может, поэтому и чешется. Ничего, ещё два дня, снимем швы, и тогда уже аккуратненько пройдёшься бритвой.       На это Рико не ответил, пристально глядя ему в глаза, и он не слишком понял, что значил этот взгляд; так на него уже смотрели когда-то, но он и тогда не понял, в чём было дело.       – У меня что-то не так с лицом?       Рико помотал головой, едва заметно вздрогнув, и отправил взгляд двери, изобразив нетерпение.       – Ну, иди, иди, – отпустил его Ковальски. – Не хочешь со мной рядом находиться – иди.       Обвиняюще уперев в него взгляд, Рико указал на него самого.       – Что?       – Ты, – зашипел Рико, едва разомкнув губы; под повязкой что-то коротко прострелило болью, тут же неприятно запульсировав. – Сам меня избегаешь!       – А не надо было? – Ковальски приподнял бровь, и Рико вдруг почувствовал, что очутился на довольно-таки скользкой дорожке, но ещё не понял, почему. – Ты хотел, чтобы я не избегал твоих намёков и скабрезных шуточек? М-м? Мне пойти тебе навстречу?       – А чё... – Рико растерялся. – Чё крайности-то у тя сразу?       – Мне хватает одних зависших отношений.       Рико похлопал глазами, не понимая, о ком шла речь: он не замечал, чтобы Ковальски бегал на свидания к кому-то постоянному; постоянство было разве что в упоминаниях Дорис...       – А у вас, чё, 'тношения?       Ковальски смерил его ничего не выражавшим взглядом.       – Не думаю, что ты понимаешь, что у нас. Но если не хочешь такого и себе – лучше соблюдай опредёленность.       – Да не над' мне определённость! – зашипел занервничавший Рико, не желавший всерьёз поднимать такие темы.       – Как хочешь, – взгляд у Ковальски стал прохладным. – Дело твоё. Но лично я не буду с этой стороны снова. А теперь проваливай.       Дёрнувшись, Рико возмущённо засопел. Он не привык, чтобы Ковальски вот так отгонял его от себя, и это было почти обидно. Ну, подожди, я тя достану, подумал он, принимая решение спонтанно, ещё до того, как переступил порог.       Весь следующий день Ковальски не знал, куда деться. Рико осаждал его, требуя снимать швы именно сегодня, а не завтра, как полагалось, и вечером он, не выдержав, почти что впихнул того в лабораторию, чтобы отвязаться.       – Ты специально? Специально меня злишь? – Ковальски усадил его на кушетку и, не особо нежничая, взялся сдирать удерживавшие повязку лейкопластыри. – Я знаю, что ты любишь не подчиняться правилам, но чтобы настолько!       Следом он развернулся к Рико с ватой и ножницами наготове, и последнему стало чуточку не по себе; он и так-то не любил, когда к нему подносили что-то острое, а Ковальски ещё и был злым и раздражённым. И слегка взъерошенным. Взъерошенный Ковальски выглядел... занятно.       Удивившись последней мысли, он потянулся к щеке, чтобы по привычке задумчиво её поскрести, и его больно шлепнули по кисти.       – Плохо доходит? – вполголоса поинтересовался Ковальски, раздражённо щёлкнув ножницами, и задрал его голову вверх, к лампе, не обращая внимания на то, что он болезненно зажмурился, пытаясь избежать яркого света. – Только попробуй дёрнуться.       Он переспросил бы насчёт того, уверен ли Ковальски, что с ним можно было без последствий разговаривать таким тоном, но что-то в последнем заставило его промолчать. Он всегда молчал, когда в голосе Ковальски скользила эта вкрадчивая нотка, потому что она наводила его на мысль о том, что медики не только лечили и спасали. Иногда и калечили и убивали.       После ваты щеки коснулся холодок, острый, каким всегда ощущалось для него любое лезвие, и он заставил себя сидеть смирно. А то кто его знал – все узлы, которые он обычно видел, буквально вдавливались в ткань... Потом там же щёлкнули ножницы, сразу после этого коснувшиеся другого места, так быстро, словно его не желали держать ни секундой дольше.       – Может быть неприятно, – с ноткой неприязни известил его Ковальски, закончив с узелками, и вооружился пинцетом. Рико только вздохнул. – Посмотри-ка на него, я так его собирал, а он мне тут что устраивает...       Рико снова вздохнул. Он уже привык к тому, что Ковальски бухтел. Иногда казалось, что и к тому, что торчал так близко; настолько близко, что он чувствовал исходивший от того запах, немного перебивавшийся въедливой лабораторной горечью.       Из него вытянули всего две нити.       – Есть ещё парочка внутренних, те сами рассосутся, дней через сорок, – объяснил ему Ковальски в ответ на его удивлённый взгляд. – Поэтому я и говорю: не трогать, лицом чрезмерно не шевелить. Всё, свободен. Иди.       – А залепить?       – Обойдёшься, – буркнул Ковальски. – Будешь меньше меня доставать.       Вот тут Рико и впрямь обиделся. И, что самое неприятное, правду ведь услышал: он действительно доставал Ковальски сегодня. Похоже, достал.       – Залепи. На 'сякий случай. 'Друг разойдётся.       Ковальски нехорошо прищурился:       – Я тебе разойдусь. Я тебе так потом разойдусь, что тебе тут места будет мало.       – А чё ты переживаешь? – не выдержал Рико, задав уже долго занимавший его вопрос. – 'От ты-то чё? Морда моя, те с ней не ходить.       – И вообще, я тебе что сказал? – Ковальски продолжил свою мысль, будто не услышав его, словно он ничего и не говорил. Водилось такое за Ковальски, и его это слегка раздражало. – Свободен. И не смей драть это место. Даже если чешется. Как увижу... – он красноречиво поднял кулак, и Рико, засопев, убрался из лаборатории. Не добился ничего из того, что хотел... Ковальски поддавался и на провокации, и манипулированию, но только когда обещали что-то там из научного достать, из того, что тот давно хотел, или из необходимых на конкретном этапе вещей. Шкипер это знал и пользовался – но Шкипер умел запомнить небольшой кусочек из болтовни Ковальски и имел каналы связи, по которым можно было быстро и дёшево что-нибудь обстряпать. Иногда удавалось Рядовому – тот знал, когда, как и с чем можно было подлезть, чтобы что-нибудь выпросить. Но он ни Шкипером, ни Рядовым не был и ничего из этого не умел, а Ковальски на другие виды попыток себя на что-нибудь развести только насмешливо щурился, не подаваясь.       Он бы уже и отказался от намерения подоставать Ковальски ещё, но поймал того на звонке от Дорис.       – Да, зайка моя, – замурлыкал Ковальски в динамик прижатого к уху телефона, сладко и приветливо, и Рико аж перекосило; бросивший на него взгляд Ковальски перехватил нож, которым кромсал хлеб на бутерброды, за клинок, и поднял с таким видом, словно кое-кто сейчас отхватит рукоятью прямо в лоб. Рико убрал с лица отвращение, хмурясь; потревоженная рана начала глухо, пульсирующе ныть. – Конечно, встречу. У нас тут, кстати, одно местечко неплохое открылось, уютное, как ты любишь. Могу сводить. Хочешь сегодня?.. Когда?       Рико прикусил губу со здоровой стороны. Он любил сладкое, но от такой концентрации его начинало тошнить. И ничего из этого ему не перепадало, хотя и он, и Дорис подмигивали Ковальски совершенно одинаково...       Стоп, а ему нужно было, чтобы ему перепадало чего-то сладенького от Ковальски? Он же рассчитывал просто подоставать того для забавы и чтобы выяснить, отчего его избегали, а...       Около его уха щёлкнули пальцами, и он, вздрогнув, вывалился из мыслей во внешний мир.       – Хьюстон, у вас проблемы? – поинтересовался неслышно подошедший Шкипер. – Если хочешь постоять столбом, постой под стенкой. А лучше посиди.       – Посидеть столбом? – весело откликнулся Ковальски, пришедший в приподнятое настроение. – Боюсь, столб может либо стоять, либо лежать; третьего не дано.       – А что это ты такой довольный? – переключился на него Шкипер, бывший не в столь хорошем расположении духа. – Что уже учудил?       – Пока ничего. Но я отлучусь сейчас на часок-второй. А может быть, и дольше...       Шкипер моментально распознал эту мечтательную интонацию, хоть при телефонном разговоре не присутствовал.       – Он уже даже не спрашивает! – всплеснув руками, он упёрся взглядом в Ковальски, с почти милой улыбкой пожавшего плечами (а уж что ресницами тот в этих случаях делал... Рядовой, видя это, вообще сердито хмурился, ощущая, что сам до такого не дотягивал), но пробуждения совести или здравого смысла вызвать так и не сумел и, махнув на это всё рукой, занялся кофе, за которым изначально и пришёл. Он и сам знал, что был в плохом настроении, и портить его ещё и Ковальски не хотел – тот и так вернётся не в себе...       – Лучше б ты с нами таким был, – тихо и не слишком разборчиво произнёс Рико. Ковальски почти игриво наклонил голову набок:       – В самом деле?       Интонация его тоже близилась к игривой.       – Мы, поди, боле того заслужили, чем эта...       – Рико, Рико, там не твоя сигналка гудит? – мгновенно влез в разговор Рядовой, почуяв, что сейчас будет произнесено что-то непоправимое.       – 'де? – Рико метнулся к окну, и думать забыв о разговоре, и открыл, прислушиваясь. – Ничё не слышу...       – О... наверное, показалось, – Рядовой извинительно улыбнулся, игнорируя долгий пристальный взгляд Шкипера. В котелке у того что-то варилось уже несколько дней кряду, и он совершенно не хотел знать, что именно.       Рико на всякий случай высунулся из окна, проверяя, всё ли было в порядке, закрыл его и беззлобно ткнул младшенького в бок.       А затем на глаза ему попался довольный Ковальски, и он вспомнил, о чём говорил. Повторять, конечно, было уже глупо.       Однако вскорости он снова вспомнил этот разговор, потому что Ковальски заглянул к ним, неприлично довольный, и ему опять стало неприятно.       – Я ушёл. Не скучайте!       – Было б отчего, – буркнул себе под нос Шкипер, которого ещё не успел взять кофеин. – Иди уже!       Выхватив вдруг перемену во внешнем виде Ковальски, Рико последовал за тем: перед этими встречами Ковальски придирчиво ковырялся в шкафу, выбирая вещи поприличнее (хотя и без того выглядел опрятно), но сейчас тот выглядел буквально как всегда. Обычно. Это его почему-то обеспокоило.       – Эй, – он придержал Ковальски прямо у двери. – Вот зачем те?       Тот приподнял брови.       – Что «зачем»?       – Зачем те идти? Ты всё равно вернёшься злой и раздражённый. Иль грустный. Печальный.       Ковальски отпустил в ответ настолько долгий взгляд, что он непроизвольно занервничал.       – Хорошо, – вкрадчиво согласился тот. – Я не буду возвращаться злой, раздражённый, печальный или грустный. Так тебя устроит?       Слегка отстав от событий, Рико похлопал глазами, чувствуя себя некомфортно и пытаясь успеть обработать услышанное, и Ковальски, смерив его взглядом, вышел за дверь.       Во второй раз Рико занервничал, когда Ковальски не вернулся через два часа. И через три. Встречи с Дорис у того крайне редко носили характер длительных... либо Ковальски не был в порядке, либо что-то у того получилось. Последняя мысль почему-то так его нервировала, что он, не выдержав ни этого, ни собственного непонимания причины, попросту позвонил Ковальски.       Вызов тут же сбросили.       Рико непонимающе уставился на телефон. Ковальски всегда был на связи. Совершенно всегда.       Через несколько минут, пока он раздумывал, не попросить ли кого-нибудь ещё набрать Ковальски, ему пришло сообщение от последнего: «Что?». «Ничего», – отправил он ответ того же лаконичного образца и, отчего-то раздражившись, спрятал мобильник в карман, пока ему не захотелось запустить им в стену. И с чего бы...       Ковальски не было шесть часов. Он чуть не взбесил Шкипера, ожидавшего с целиком спокойным видом, запросами на звонок (потому что уж Шкиперу Ковальски точно бы ответил), и, когда он уже был к этому близок, явился Ковальски, неловко, судя по звуку, закрывший за собой дверь.       – Так, а это что? – вопросил Шкипер, окидывая взглядом гору пакетов, притащенных тем с собой. – Никаких перекантовываний! Мне в прошлый раз Джулиана вот так хватило, – он провёл ладонью под носом. – И передерживать чьи-то вещи тоже нечего! Не бесплатная контора.       – Шкипер, это мои вещи, – отозвались изнутри горы.       У Шкипера отвисла челюсть.       – Э... а... а скажи мне, золотце, во что ты на этот раз собрался удариться? – осведомился он, остро чувствуя, что что-то было неправильно. Очень неправильно. – Оно безопасное?       – Я купил себе вещей. Что-то не так? – спокойно отозвался Ковальски.       – Вещей?! – хором воскликнули остальные трое, наконец, осознав, что лежало в характерно выглядевших упаковочных пакетах, и проникнувшись их количеством.       – Да. Вещей, – с тем же пугающим, почти добродушным спокойствием подтвердил Ковальски. – Я купил себе вещей. Носить. Это нормально. Доступно?       Рико проводил его взглядом до ванной (привередливый Ковальски сначала стирал купленные вещи, а потом носил, даже если они были до этого наглухо запакованы), не понимая, что происходило. Ковальски вернулся спокойным. Ковальски провёл кучу времени с Дорис и вернулся спокойным. Это из-за того, что он сказал ему перед уходом?       Забросив светлые вещи в стиральную машину, Ковальски включил её, вымыл руки и, поймав собственный взгляд в зеркале, ухмыльнулся, не удержавшись: уж больно забавными были выражения лиц у остальных. Уже это окупало потраченное время, а ведь это было ещё не всё...       Покупки были спонтанными. Всё началось с того, что он, посидев часок с Дорис в кафе, рассмотрел, что в ближайшую неделю он ей нужен был как зайцу стоп-сигнал (он уже хорошо знал, как выглядела Дорис, когда желала новых знакомств), и, проглотив обиду, поинтересовался, могла ли она немного проконсультировать его по поводу его гардероба, который вроде как планировалось обновить. Чуточку пораздумав, Дорис согласилась (попросту вспомнив, что ей тоже нужно было кое-чего прикупить – иначе чёрта с два с ним куда-нибудь бы пошли; он просто знал, что женщинам почти всегда нужно было что-нибудь купить). Сначала ему советовали довольно вяло, отчего он выбирал вещи неуверенно, долго раздумывая, не будет ли он выглядеть попросту глупо, а потом додумался обмолвиться, что ему ещё хотелось выбрать что-нибудь для домашней носки. Скучающе уткнувшаяся в телефон Дорис, уже собираясь отмахнуться, запнулась на полуслове... и, до чего-то вдруг додумавшись, раскраснелась, после чего отобрала у него всё, что было им выбрано. И одела его как конфетку. Когда ему развернули одно из зеркал, показывая и то, что было у него сзади, он чуть не поперхнулся, поймав себя на изумлении собственному родному, привычному организму, уже давно так не выглядевшему. Грамотно подобранная одежда действительно творила чудеса.       – Не то, – заявила Дорис, придирчиво щурясь.       И потащила его в ателье – посадить на него всё «как следует», хотя он уже не понимал, чего уж ещё ему следовало. Ещё и заставила воспользоваться услугами вне очереди, налив в уши персоналу что-то о том, что они проездом и им нужно бы через пару часов.       – Ну, – Дорис хлопнула в ладошки, когда они вышли наружу. – У меня появилось настроение! А тебе всё равно ещё ждать.       Ковальски послушно потащился следом, уже за покупками самой Дорис. В принципе, он бы не отказался сейчас поболтаться пару часов, чтобы сразу забрать вещи и ещё долго не соваться в слишком людное по его меркам место... А потом он, глядя на Дорис, щебетавшую в процессе выуживания из продавцов скидок, словно бы очнулся. На неё заглядывались мужчины, но не красотой-то единой...       Последующее время он наблюдал. И запоминал.       А потом искренне поблагодарил за потраченное на него время, удостоившись от отчего-то расчувствовавшейся Дорис аж целого объятия сверх обычно получаемой им нормы. В щёку, правда, его клюнули, как обычно, коротко и единожды, но он не особенно расстроился по этому поводу. Мозг у него уже был занят кое-чем другим.       Кое-что другое уже битый час наблюдало за тем, как он перебирал старые вещи: Рико, как обычно, был беспардонным, и если полагал, что ему было интересно на что-то взглянуть, то без особого спроса смотрел, а если кто-то, в свою очередь, считал, что занимался делом личным – Рико плевать на это хотел. И приучить к тому, что во что-то нос совать не следовало, можно было только с руганью и чуть ли не со скандалом. В своё время Ковальски смирился с этим до черты того, что не было для него слишком уж личным, а за ней... с некоторыми вещами он боролся до сих пор.       – И чё? – наконец вопросил Рико, когда стопка вещей, с которыми Ковальски наконец решился расстаться, обрела законченный вид, а сам Ковальски закрыл шкаф, отряхнув ладони.       – Через плечо, – ровно отозвался Ковальски, взявшись укладывать старые вещи в упаковочные пакеты, ныне утратившие смысл существования. Их он намеревался поставить под раковину на кухне, где хранились всякие тряпки, порой безмерно нужные.       – Не, Ковальски... чё ты, совсем со своей Дорис крышей поехал?       Ковальски отправил ему ещё один длинный взгляд. При Шкипере Рико себе такого не позволял, чтобы не укорили... может, ему тоже пора начать себе позволять, а то некоторые совсем распоясались.       – Во-первых, я не мог съехать с ней крышей как минимум потому, что она целиком в своём уме. А во-вторых, я велел тебе трепаться поменьше, пока пятак не заживет.       Рико побагровел. Ковальски убрался на кухню, чтобы ничего случайно не разобрать в последовавшем за этим выплеском нечленораздельной брани, где его встретили столь же озадаченные взгляды. Ну, Шкипер с Рядовым хоть молчали, и на том спасибо...       – Ковальски...       Ну вот, накаркал, со вздохом подумал он, протяжно угукнув в ответ.       – Что «угу»?       – Это я, – Ковальски бросил взгляд через плечо. Иногда он возвращал Шкиперу беззлобные шпильки, в некоторых случаях служившие маркером того, что он не хотел продолжать тему. Однако в другом ряде случаев Шкипер был настойчив.       – Вижу; зрение в порядке. Что с тобой?       – С чего ты взял, что со мной что-то?       Теперь протяжно угукнул Шкипер, словно что-то себе отмечая, но он не повёлся и переспрашивать не стал.       На следующий день он уже натянул на себя новые вещички, внимательно наблюдая за реакцией. Рядовой рассматривал его с искренним интересом, Шкипер – с подозрением (словно он мог составить тому конкуренцию; смех, да и только), а вот Рико... Рико взялся краснеть. И совсем не так, как от злости. Наблюдать за этим было даже забавно: Рико в последние пару дней доставал его уже целенаправленно, что ощутил даже такой валенок, как он, а так как думал тот долго и передумывал порой точно как медленно разворачивавшийся тяжёлый грузовик, то всё это по инерции продолжалось. Особенно забавно было видеть, как Рико открыто пялился на него, намеренно этого не скрывая, а потом, забывшись, залипал, провожая его взглядом и заливаясь краской от последующего осознания того, что делал и думал что-то не то. Это он имел удовольствие наблюдать уже по истечении первых четырёх дней, пока тестировал выстиранную первым делом одежду светлых тонов; на пятый он, издевательски медленно проплыв мимо Рико, специально заслоняя тому телевизор, вместо возмущения поймал очередной взгляд, очередной румянец, которым Рико продолжал заливаться от собственных же мыслей (пожалуй, даже хорошо, что он понятия не имел, о чём тот думал в такие моменты), и, проходя мимо зеркала в коридоре, зацепился за него взглядом.       Наверное, Рико можно было понять. Обычно он выбирал невыразительные, блеклые цвета, совсем близкие к тому, чтобы назвать их унылыми; в яркой же одежде он терялся сам из-за светлого и тусклого тона кожи и волос. Дорис со свойственным хорошей женщине вкусом подобрала ему нечто среднее – неброское, но насыщенное и далекое от того, чтобы назвать застиранным. И помимо того, что его облик приобрёл цвет и приличную (и даже более чем!) форму, в грамотно подобранных светлых оттенках он выглядел почти что нежно. Чуть ли не невеста на выданье...       Когда он наткнулся на собственный взгляд, последняя мысль моментально испарилась. На фоне всего остального обычный серо-голубой цвет сделался вдруг настолько неприличным, что ему стало неудобно смотреть себе в глаза. Дорис уж так его одела, будто он нацелился не меньше, чем на Шкипера, да ещё и всерьёз...       А вторая часть нового гардероба была по большей части чёрной. И её он уже немного опасался тестировать.       Следующим утром он выбрался на кухню пораньше, чтобы успеть поймать Рико и взглянуть на утреннюю реакцию. Сразу он, конечно, ничего вызывающего творить не стал, скромно усевшись в угол, только бросил на появившегося на кухне Рико взгляд из-под ресниц. О том, что это как раз таки и была одна из уловок, подсмотренных у Дорис, он вспомнил уже после этого. Вообще, он был так внимателен, когда проводил с ней время, что, кажется, умудрился нахвататься от неё чего-то ещё и целиком бессознательно...       Рико сделался странно задумчивым. Решив за завтраком ничего не выкидывать, Ковальски дождался его окончания, когда по кружкам начали разливаться горячие напитки, а потом поднялся разбавлять себе слишком горячий чай. Можно было провернуть любую шалость, потому что из-за стола он выбирался как раз мимо Рико, даже из тех, которые позволял себе последний... но он из принципа решил обходиться и без них. И без касаний в том числе.       Поднявшись, он прошёлся около Рико почти впритык и, сделав вид, что заинтересовался чем-то в телевизоре, остановился; Рико стоило только немного повернуть голову, чтобы наткнуться взглядом на пуговицу на заднем кармашке джинсов, а потом охватить им всё остальное...       Сзади послышалось пыхтение.       А затем он ощутил что-то, похожее на лёгкое, едва осязаемое прикосновение, хотя его совершенно точно никто не трогал.       – Да сыми т' эти светлые шмотки! – хрипловато выпалил Рико. – Совсем как баба выг'дишь!       Отставив кружку на стол, Ковальски слегка развернулся к тому и тут же исполнил просьбу, содрав через голову объёмную байку и специально зацепив полу футболки под ней, чтобы ненадолго задралась.       Дёрнувшись от него, Рико поперхнулся, толкнув собственную кружку, и закашлялся, пытаясь одновременно с этим поймать её и удержать в затрясшихся пальцах.       – Доволен? – ехидно поинтересовался Ковальски.       – П'шёл ты! – выдавил сквозь кашель Рико, и он усмехнулся.       Шкипер вдруг резко поднялся, и они притихли, пытаясь сообразить, с чего вдруг это было; затем Шкипер почти что вылетел из кухни – и тут же за дверь ванной.       Стало так тихо, что они расслышали несколько глухих ударов то ли в дверь, то ли в стену. После этого Шкипер спокойно вернулся, чуточку порозовевший и с залихватским прищуром, отчего стало понятно: смеялся. Следом за ним почти то же самое повторил Рядовой, сообразив, куда и зачем Шкипер ходил, но терпения малышу не хватило, и хихиканье, впоследствии удалившееся в гостиную, было слышно ещё из коридора.       – Уроды, – буркнул Рико, тоже всё сообразивший.       – Да брось, – мурлыкнул Ковальски, ухмыляясь... и неосторожно взглянул тому в глаза. А потом запоздало припомнил собственный взгляд из зеркала.       Тёмные глаза Рико потемнели ещё немного.       Ковальски просто улизнул в гостиную, решив допить чай под телевизором.