О поддразниваниях

      Ковальски совершенно точно, мать его, что-то путал! Он так хорошо к тому подобрался, рассчитывая, что после этого Ковальски сам к нему в руки пойдёт... ну, ладно, речь всё-таки шла о Ковальски, так что не пойдёт, но пусть бы хоть не шарахался. А тот взялся бегать от него пуще прежнего!       Было бы не так обидно, если бы он не передал кое-что важное через касания. И растолковать-то не успел – Шкипер проснулся...       И почему Ковальски так плохо понимал язык прикосновений? Жестов – понимал, касаний – словно слепым становился. Или тупым. Вот интересно, что будет, если сказать Ковальски, что тот тупой?       Поддавшись сиюминутной прихоти, он набрал сообщение и отправил.       Буквально через минуту в дверном проёме кухни появилось длинное светлое пятно, и он поднял глаза, пристально глядя на покрасневшего от возмущения Ковальски, снова перешедшего на светлую часть гардероба, словно бы в случившемся был виноват исключительно чёрный цвет. Нет, тот был в какой-то мере в этом повинен, но в целом-то был виноват сам Ковальски.       – Мне – никто не говорил, – Ковальски прищурился. У него невзначай так поинтересовались, не говорили ли ему, что он тупой, и его это, естественно, разозлило. – Может быть, тебе сказали?       Рико приподнялся, упёршись ладонями в стол и нехорошо щурясь в ответ.       – Так, что происходит? – насторожился Шкипер.       – Ничего! – в один голос выпалили они, один – раздражённо оттого, что происходило что-то гораздо более возмутительное, чем просто ничего, второй – с тем же раздражением, с досадой на то, что это самое ничего вообще именно наглость происходить вместо куда более приятных и полезных вещей.       – Смотрите мне, – буркнул Шкипер.       Шагнув к нему, Ковальски наклонился, в упор глядя в глаза.       – Что? – не выдержал Шкипер через несколько молчаливых секунд.       – Как что? Смотрю тебе.       Рядовой фыркнул в кружку, расплескав какао.       – Так, отставить смотреть мне в прямом смысле, – Шкипер нахмурился, прочтя во взгляде Ковальски простое и короткое послание «не лезь». – Ужинать садись. Уже заждались тебя.       Причина, по которой Ковальски медлил с ужином, была достаточно проста: он рассчитывал, что Рико поужинает и уберётся с кухни, после чего он мог бы спокойно поесть без лишних взглядов. Стоило ли упоминать, что Рико без труда об этом догадался?       Пришлось есть при том. К счастью, ему было куда деть взгляд: Шкипер продолжал с ними сидеть, неспешно потягивая кофе, и он всё это время благодарно посматривал на того: при Шкипере Рико всё-таки вёл себя поскромнее. Последний, всё переводивший взгляд с него на Шкипера и обратно, некоторое время спустя потупился, о чём-то размышляя, а затем и вовсе вышел, и Ковальски расслабился.       – Он только что выглядел печальным, – заметил Шкипер.       – Печальным? Рико? – переспросил он недоуменно, плохо представляя себе это зрелище. Он-то старался на Рико не смотреть.       – Ага... как будто он что-то важное кому-то дал, но ничего из этого не получил...       – Странно.       – Странно... – подтвердил Шкипер, глядя куда-то в потолок, и Ковальски вдруг ощутил себя последним говнюком (или, во всяком случае, одним из последних), хоть и не понял, отчего. Умел такое Шкипер.       Это чувство преследовало его вплоть до отбоя, который он встретил с некоторым облегчением: сон обычно стирал такие вещи, отчего утро в этом плане начиналось с чистого листа.       Пресловутым утром к нему совершенно внезапно пришла мысль, почему-то безо всякого сопротивления вплывшая в его сознание, о том, что Рико можно было и даться в лапы, и ничего опасного в этом не было бы. Он сперва от неё отмахнулся, но она буквально через пару минут замаячила снова... и после этого он вспомнил одну вещь. Ну и тугодум же он, оказывается...       После парочки безуспешных попыток всё обдумать он решил, что у него всё же было мало информации: он толком не знал, как относился ко всему этому Рико, потому что так и не понял, что тот пытался ему сказать тем утром. Поэтому к вечеру, когда они вряд ли могли кому-нибудь понадобиться, он заглянул к тому в гараж, сразу плотно закрывая за собой дверь.       – Рико? Ты там вроде говорил, что умеешь быть благодарным?       Рико поднял на него взгляд. Это ещё что такое было... Ковальски, того, приболел? Температурка поднялась?       – А за то, что я тебе морду собрал, не хочешь поблагодарить?       Вспыхнув, Рико тут же очутился перед ним, и припёр его к двери:       – Про'цируеш-шь?!       – Нет, не провоцирую. Просто вспомнил, что ты общаешься прикосновениями.       Опешивший Рико захлопал глазами. Неужели дошло?       – И чё тогда?..       – Не знаю... – Ковальски коснулся его щеки, и он тут же потянулся за лаской. Как же Ковальски здорово это делал... – Я не знаю, чего я хочу. Обычно я не завожу отношения без каких-то чувств, но сейчас мне хочется это сделать. Но мне не хочется, чтобы ты потом чувствовал себя плохо. Я-то не знаю, чего потом захочется тебе, и что ты будешь в отношении меня потом чувствовать... Чтобы ты понимал, я даже не уверен, что мне делать, если ты согласишься.       Рико почесал в затылке, пытаясь успеть осмыслить всю эту тираду, пока Ковальски не навалил сверху ещё один смысловой слой.       – А чё отношения? У Шкипера с той бабой рыжей, вон, дружба с при... э... чё там?       – С Киткой, – Ковальски вздохнул. – С привилегиями.       – Во. Не хошь отношения – можно так.       – Шкиперу тоже скажем, что у нас дружба с привилегиями?       Рико хрипло хохотнул, только представив себе лицо услышавшего это Шкипера.       – Рико... чего ты хочешь? Я почувствовал, что ты чего-то хочешь, но я не смог понять, чего. Я... не могу, – с некоторым трудом сообщил ему Ковальски. – Я разбираюсь в вербальных способах общения, но не в этом.       – То есть, когда ты меня гладишь, – Рико указал большим пальцем на щеку. – Ты не знаешь, чё ты хошь этим сказать?       Теперь глазами захлопал Ковальски.       – А мне... обязательно нужно хотеть что-то этим сообщить? Я... просто.       – Прост' ток' мухи заводятся. Да и то... Чё-то те надо всё равно. И чё ж? Резон есть?       Ковальски прочистил горло, раздумывая, что сказать. Стоило ли говорить, если прежде никто ни о чём не знал, и всё было хорошо?       – Ну-ну? – заинтересованно поторопил его Рико.       – Ну... не хотел я, чтобы тебе этим испортило лицо, вот что. Мордашка у тебя симпатичная... сейчас я доволен тем, что всё вышло не так уж плохо, как могло бы быть.       Рико уставился на него.       Через несколько секунд Ковальски неловко кашлянул, не выдержав тишины.       – Прекрати так смотреть. Ну, нравится мне, что тут такого...       Его сгребли в охапку и потащили к столу.       – Рико?.. Ты...       Вопрос, который он собирался задать, отпал сам собой: на стол взгромоздили его, так деловито, словно Рико собирался движок перебирать, а не...       – Куда?! У тебя вечно стол изгвазданный! Сам мне халат отстирывать будешь!       – Лан', – беззаботно отмахнулся тот, с предвкушением расстёгивая на нём этот самый халат. Хорошо хоть, так и вышел из лаборатории, решившись, а то сейчас были бы на новых вещах и масло, и машинная смазка, и ещё чёрт знает что...       Сообразив, что на нём расстегивали слой одежды, отделявший пресловутые новые чистые вещи от совсем не чистых лап Рико, он схватил того за запястья:       – Стоять, я сказал! Куда грязные лапы потянул?       Коротко взглянув на ладони, Рико, неразборчиво что-то бухтя, схватил более-менее чистую тряпку, смачивая её из бутылки с ацетоном, и нервновато вытер руки.       – Доволен?       – Умница, – отозвался Ковальски, уже сам расстегнувший халат: он видел, что Рико отчего-то становился всё более нервным, и не очень-то хотел остаться без пуговиц.       Он не подумал о том, что Рико воспримет этот жест иначе.       Тот, прерывисто вдохнув, так жадно огладил его по груди, что он слегка выгнулся, прижимаясь ею к ладони – а потом неуютно подтянул к себе колени, потому что та без остановок поползла дальше, по рёбрам, по животу, моментально ощутившемуся незащищённым, и Рико всё столь же жадно облапал его пах, столь откровенно, что он непроизвольно плотно свёл ноги: он-то не был готов с низкого старта понестись во весь опор.       – Эй-эй, полегче...       – Неча, – Рико наклонился к нему ближе, возбуждённо блестя глазами. – Сам пришёл!       И столь же жадно поцеловал его, со вкусом, будто собирался впоследствии его съесть в буквальном смысле, не прекращая хозяйничать у него между ног. Ковальски слегка отстранил его, кое-что вспомнив:       – Полегче, говорю, – он погладил Рико большим пальцем по губам, и наружу тут же показался язык, бесстыже лизнувший подушечку его пальца. – Нити-то внутри...       – Да чё им станется, – Рико опять поцеловал его, забираясь рукой и под его футболку; только лапы у Рико были сухими и царапучими, и он от непривычной ему щекотки съёжился, непроизвольно цапнув Рико за губу.       – Ой...       – Кус-сачий, – взбудораженно выдохнул тот, тяжело вдохнув. – Хочу... – он коснулся губ Ковальски, нажимая на нижнюю. – Оч' хочу. Можно? Я те тож' сделаю.       – Что?.. А-а, – догадался Ковальски. Уж это было просто; очень уж намекающе Рико это проделал, так же жадно глядя на его губы, как трогал и целовал. – Ну... да?       Рико тут же обогнул стол, моментально расстегнув штаны, и мягко взял его за голову, опуская затылком на стол.       – Куда?! – опять взвился Ковальски, дёрнувшись. – Тебе халата мало? Не дошло? Ещё из волос мне это всё вымывать хочешь?       – Да неважно! – взвыл Рико, уже откровенно прижимая его к столу. – Хоть всего отдраить могу, 'кая хрен разница!       Ну подожди у меня, подумал Ковальски, и сам расстёгивая штаны, и, сильнее запрокинув голову, обхватил губами член Рико. Тот рычаще застонал, с таким облегчением, с которым дорывался до бутылки с водой после тяжелой тренировки – а то и с большим.       – Т-т... м-мать... о-о-а...       Ковальски усмехнулся бы, не будь у него занят рот. Рико был простым – и реагировал столь же просто и крайне откровенно. И ему это нравилось.       Тяжело дыша, Рико наклонился, пытаясь добраться до члена Ковальски, за который тот уже взялся сам, потому что последний факт его не устраивал: он собирался проделывать с Ковальски всё-всё собственными руками (и не только ими), а тот...       Он обнаружил, что не доставал. А затем ему стало больно.       – Тих'-тих', – тут же отодвинувшись, он сунул руки под себя, бережно поглаживая Ковальски по лицу. Оказалось, что кромки зубов у того не просто острые, как ему раньше показалось, а очень острые. – Не над' мне оттяпывать... те ж потом пришивать...       К его огромному облегчению, его отпустили, и он тут же отодвинулся ещё, на безопасное расстояние; поднявший голову Ковальски злобно прищурился на него.       – Шею мне собрался свернуть?       – 'звини... я хотел дотянуться, – Рико снова погладил его по лицу, кончиками пальцев осторожно касаясь шеи. Да уж, когда Шкипер говорил «Ковальски палец в рот не клади», никто из них, наверное, и не подозревал о том, что речь могла идти не только о вредности... – Ковальски, 'звини...       Взгляд у того смягчился: Ковальски любил, когда он утруждался выговорить это целиком, а не привычно сократить, хотя для того оба варианта были приемлемыми.       – Можешь просто немного подождать, пока я с тобой не закончу, а потом уже заниматься ответными услугами?       Рико закивал, хоть ему и хотелось одновременно; главное, чтобы Ковальски вообще не передумал это делать. Потом он обязательно устроит всё как надо, но сейчас лучше было уступать.       За него снова взялись, и он, не утерпев, схватил Ковальски за запястья, не давая заниматься собой; тот протестующе замычал, упираясь, но он не отпустил:       – Нет уж... сам буду. Сам тя хочу.       Ковальски снова замычал, но как-то иначе, как-то... До него, увидевшего, что Ковальски в этот же момент немного приподнялся, отрывая бёдра от стола, словно желая касаний где-то в этом месте, дошло, что это был стон. Ковальски всё-таки нравилось, что его хотели? Или это только в контексте ситуации? Или из-за того, что это было открыто произнесено? Ох, как много ещё ключиков предстояло к тому подобрать... а руки у него чесались уже.       Рико едва не подавился стоном, не успевая ни за разогнавшимся воображением, ни за тем, что с ним вытворял Ковальски. Тот будто делал всё, чтобы он побыстрее кончил. А может, и делал, учитывая, что он держал того за запястья; но он как раз таки не хотел заканчивать всё так быстро. Но как же чертовски хорошо... нет, теперь уж он точно Ковальски не отпустит, даже если у того опять что-то в мозгу перепутается.       Когда Рико резко, без предупреждения отстранился, Ковальски не сразу понял, что произошло; потом он увидел, как тот, пару раз дёрнув член, со стоном спустил просто на пол, и он сообразил, что это такое было: о нём позаботились, обойдясь как можно более порядочно. Следом Рико, торопливо застегнув штаны, опять погладил его по щеке, поцеловал в висок, и, когда тот ещё раз ткнулся губами около виска, а потом обогнул стол, чтобы устроиться между его ног, до него дошло и то, что только что его поблагодарили. И, кажется, собрались благодарить ещё, потому что Рико, поймав его взгляд, потёрся щекой об его бедро, улыбаясь. А вот то, что это самое бедро держали очень крепко, столь же крепко, как несколько дней назад прижимали к себе, его слегка насторожило. Как бы на него исключительные права не взялись заявлять... Или Рико просто опасался, как бы самому шею не свернули.       Рико так голодно его ухватил, что он, с шипением втянув воздух, захлопал ладонью по столу.       – Ах, да чтоб тебя... зачем же так сразу...       Следом Рико снова запустил лапу под его одежду, и он, выгнувшись, сунул туда же руку, накрыл ладонью кисть того, уже сам не понимая, пытался он придержать Рико или поощрить. Лично для него это было слишком много ощущений на квадратный сантиметр (или уже на кубический?.. кто знал): Рико облизывал жутко напряжённый член, со вкусом посасывая, словно леденец, его же шершавая царапистая лапа шарила у него под футболкой, наглаживая везде, куда тот мог дотянуться, вторая – с тем же вкусом мяла его бедро, которое так и продолжали держать закинутым за плечо, стол под ним едва заметно пошатывался, потому что он бессознательно ёрзал, пытаясь достичь хоть какой-то ритмичности, очень им желаемой, но едва намечавшейся в движениях Рико.       – Стой!.. – выпалил он, почувствовав, что ему сделалось слишком горячо. – Я сейчас...       Вместо того чтобы отпустить его, Рико, вечно тянувший всё подряд в рот попробовать на вкус, заглотил его, да так, что у него в глазах потемнело. Несколькими мгновениями позже он сообразил, что исторг из себя что-то среднее между рычанием и измученным стоном, и, кажется, Рико этот звук очень понравился.       – Чё так быстро? – с оттенком недовольства осведомился Рико, и в самом деле слегка огорчившийся тем, что Ковальски надолго не хватило. Впрочем, вид отчасти компенсировал.       Раскрасневшийся тяжело дышавший Ковальски беспомощно нахмурился, и он, решив, что потом ещё налюбуется, аккуратно потянул того, усаживая. Тот уложил подбородок ему на плечо, и он замер, так и не разогнувшись. Ковальски-то был в курсе, что ему этим жестом говорил, или просто так?.. Нет, ну даже с точки зрения Ковальски, периодически с переменным успехом бравшегося анализировать отношения как явление, это должно было что-то да значить.       Он осторожно уложил ладонь тому на затылок, собираясь погладить, и обнаружил, что Ковальски действительно умудрился вывозиться.       – Слуш', у тебя волосы-то... того. Пошли отмываться.       Ковальски вздохнул, ничего не ответив.       – Ну?.. Погнали, до отбоя успеть, – Рико потянул того ещё раз, на этот раз уже поднимая на ноги.       – Когда же в моей жизни закончится это противное «не хочу, но надо»? – утомленно пожаловался ему Ковальски, и он нахмурился, не зная, как и что отвечать; требовал ли вообще этот вопрос ответа?       Он просто потрепал того по спине, молча сочувствуя.       – Спасибо, – выдал вдруг Ковальски, наверное, всё же расшифровав донельзя простой жест. – Но ты не подлизывайся, халат всё равно на тебе.       Рико вздохнул, подняв глаза к потолку, и снова потянул его к двери, поторапливая; строго говоря, его интересовал не халат, а то, не ляпнул ли Ковальски сгоряча насчёт волос.       Через несколько минут они уже были в ванной, где Ковальски с очередным вздохом стащил с себя халат, обозревая последствия ёрзанья по грязному столу Рико. Хоть наряд выписывай, ей-богу... он, разумеется, понимал, что рабочее место могло быть грязным, но не до такой же степени...       Вернувшийся откуда-то Рико притащил стул, поставил спинкой к умывальнику и жестом пригласил садиться. Он сел, хотя мог сказать, что передумал или что ляпнул насчёт отмываний только для острастки. Чисто из любопытства.       Он думал, что Рико будет недовольно ворчать, но тот чуть ли не мурлыкал, неспешно почёсывая намыленную кожу головы, и Ковальски, немного пораздумав, решил не напоминать тому, что речь шла, вообще-то, только о волосах. Было ещё и просто приятно, так что взбрыкивать не хотелось.       Когда расположившийся на бортике ванной Рико потянулся за полотенцем, чтобы просушить ему волосы, ему стукнула в голову мысль: Рико мог подумать, что ему доверили самое ценное – собственно, эту самую голову, – и оттого-то довольным и был.       – У-у-у... – протянул Рико, отчего-то сильно потянув его за волосы.       – Что?       – Тихо...       После этого, судя по ощущениям, из его волос что-то выпутали; он обернулся и наткнулся взглядом на расчёску в пальцах Рико. Кажется, тот вообще не воспринял ликвидацию устроенных им же последствий за наказание – об этом-то того не просили.       – Есть такое, – Ковальски вздохнул. – Ты запутал, пока мыл. Оставь, сам разберусь...       Рико отодвинул протянутые за расчёской пальцы, упрямо взявшись прочёсывать пряди.       – Знаешь, чё о таком г'рят? – поинтересовался тот. – Чё характер дурной.       – У меня скверный характер? – переспросил Ковальски, и в самом деле отыскав в памяти такую присказку.       – Угу. Но мне ничё. Типа...       Рико застыл, что-то обдумывая. Потом руки у него снова задвигались.       – Типа, мне норм всегда было, – закончил он мысль.       – Но со Шкипером лучше? – с непосредственным, почти с детским любопытством спросил Ковальски, и Рико поймал себя на улыбке. Ей-богу, Ковальски точно что-то к нему имел – и прятал, как ребёнок ревниво прячет ото всех любимую игрушку, чтобы больше никто не трогал. Надо же...       – Не лучше, не хуже, – честно ответил он, не желая лгать или что-либо утаивать. В конце концов, иногда дети прятали вещь не только для того, чтобы её никто не трогал, но и чтобы с ней никто не играл... а с Ковальски играли уже чересчур много. Может, и норов-то поэтому испортился... – Прост' другое. С тобой 'де веселее, чем с ним, 'де спокойнее...       – Тебе со мной спокойно? – с ещё большим любопытством переспросил Ковальски.       – Да. Очень. Не когда ты про'цируешь, конеч'...       – А ты... – Ковальски замялся.       – Чё?       – Нет, ничего, – тот пошёл на попятную.       – Да чё? Если чё-то хошь – говори.       Ковальски промолчал, так и не решившись ничего сказать.       Его вдруг взяли за шею, уперев пальцы в углы челюсти снизу, и Рико, придвинувшись ближе, коснулся губами его виска, следом потёршись носом об его щёку, отчего ему подумалось, что так обращались с неприрученными животными, которых всё равно хотелось погладить. Странно, что Рико хотелось его именно приласкать. И тот недавно говорил насчёт дружбы с привилегиями – значит, ощущал разницу между просто сексом и сексом с наличием таких вот вещей. Но зачем было уговаривать его на первое, если теперь начинало происходить второе? Ах, да, сам же сказал, что не завожу отношений без чувств, вспомнил он с неловкостью.       А не воспринял ли Рико сказанное как «не хочу заводить отношения именно с тобой»?       – Приходи завтра, – шепнул ему Рико, взявшись поглаживать его по шее. – Я стол отмою...       Ковальски слегка растерялся от такого недвусмысленного приглашения.       – Э... ты имеешь в виду...       – Придёшь? Иль мне идти к те в лабу?       – Подожди секундочку... – Ковальски развернулся на стуле, собираясь взглянуть на выражение лица Рико, оказавшееся неожиданно серьёзным. Тот вдруг сцапал его за затылок и, подавшись вперёд, уверенно, крепко его поцеловал.       – Я с тобой играть не собираюсь, – сообщил ему Рико после этого. – Всё честно, всё открыто. Давай, приходи.       Он немного пораздумал. Вопрос лично для него ещё был в том, стоило ли вообще заводиться.       – Скажи, Рико... что будет чуть позже? Скажем, через недельку-другую, когда ты наиграешься?       Лицо у Рико слегка потемнело: тот насупился.       – Ток' что сказал, чё играть не собираюсь. Чем слушал? Я грю те, пош' те вечно слова нужны, но те'рь ты и эт' перестал понимать?       Недолго думая, Ковальски протянул к нему пальцы, касаясь лица, и Рико тут же успокоился, потянувшись за лаской.       – Знаешь... – Ковальски вздохнул. А потом, не продолжая, придержал его за подбородок и, как-то почти интимно прильнув к спинке стула (Рико в этот момент пожалел о том, что она вообще между ними была), не менее интимно лизнул его, медленно и щекочуще пройдясь кончиком языка по рубцу.       Рико застыл. Сердце у него вдруг понеслось вскачь; ему показалось, что что-то у него внутри сдвинулось с привычного места. Мало того, он впервые вообще не понял, что ему хотели сказать жестом; он не смог определить... определиться...       Он даже не сразу сообразил, что занервничал. И что поймал Ковальски за талию, беспокойно того ощупывая.       – Ты понял?       – Нет...       Ковальски сам не может определиться, вот что это такое, запоздало догадался он после собственного же ответа.       – Погодь-погодь... я понял...       – И что ты мне скажешь?       Рико потёр ладонью грудь под ключицами, успокаивая сердце, всё ещё бывшее беспокойным. В последний раз он так себя чувствовал, когда Шкипер принимал его к себе... надежда. Это называлось «надежда». Он знал, что у Ковальски что-то к нему было, и ему хотелось, чтобы это было что-то серьёзное, хотелось надеяться на что-то...       Может быть, ему хотелось знать, что он в любой момент мог подойти к Ковальски за порцией ласки. Только фишка ещё была в том, что теперь ему хотелось этого только от Ковальски.       Запинаясь и долго подбирая слова, он кое-как всё это изложил, прижимая ладонь Ковальски к своей щеке. Он терпеть не мог объяснять что-либо словами, тем более такие темы, однако он только что пообещал, что он честен, а если уж слово было им сказано – он его держал.       У Ковальски сделался такой вид, словно теперь что-то сдвинулось у того внутри. И в первую минуту тот не сумел найти слов. А потом...       – Знаешь... – тихо произнёс тот. – Разбуди меня завтра утром.       – Эт' значит...       – Я впущу тебя под одеяло. А вечером я к тебе зайду.       Рико просто обнял его, молча благодаря и этот раз радуясь спинке стула между ними: без неё это объятие могло и продолжиться, после таких-то заявлений. Он, разумеется, был не против, но его же потом будут пилить.       – Давай-ка идти, – потормошил его Ковальски; Рико с удивлением разобрал в его голосе сожаление. – Там отбой скоро, пропустим ещё...       Они очень неудачно наткнулись на Шкипера, выплывавшего с полной кружкой кофе из кухни.       – Поставь чайник, – вполголоса велел Ковальски Рико ещё прежде, чем Шкипер успел открыть рот, и Рико, мгновенно сообразив, что к чему, шмыгнул на кухню, не мешая Ковальски договариваться.       – Чем это вы там так долго вдвоём занимались? – с подозрением вопросил Шкипер, проводив Рико взглядом.       – А ты хотел с нами? – переспросил Ковальски с самым невинным видом, на который только был способен.       Прыснув, расплескавший кофе Шкипер отодвинулся от кружки.       – Ты такой говнюк иногда... видел же, что полную несу. Тряпку брось, – он кивнул на пол. – И больше так не делай.       – Ладно.       Шкипер с подозрением смерил его взглядом.       – Котелок-то варит? – осведомился он.       – Конечно. Раз ты идёшь с кофе – чайник горячий.       – Ну слава Всевышнему... ладно, делайте что хотите. В свободное время! – Шкипер поднял палец.       – Это, типа, «плодитесь и размножайтесь, дети мои»? – с непроницаемым видом уточнил Ковальски.       Бессильно застонав, Шкипер прикрыл глаза ладонью и просто направился в гостиную.       – Нужно иметь больше кофеина в жилах, чем крови, чтобы спокойно с ним разговаривать... – разобрал Ковальски удалявшееся ворчание и, усмехнувшись, тут же шмыгнул на кухню.       Рико так и ждал его возле чайника.       – Чё там?       – Всё хорошо, – деловито уведомил его Ковальски. И, не удержавшись, чмокнул его в висок.

Конец