Голодный

Когда Стоут вернулся, оно лежало на земле все так же угловато и желейно. Не двигаясь и не поднимаясь, не дыша и не подавая признаков жизни. Каждой своей косточкой сообщая древним инстинктам о том, что перед ними лишь груда неживого мяса и безучастный элемент ландшафта. Она не вызывала аппетита падальщика, она водила вокруг пальца хищника и шарахала в сторону тупое травоядное, делая пастбище непригодным. Но человек был на то и человеком. Механически-поспешным движением молния подстегнулась наверх, пряча кадык и мягкую подчелюстную ямку. ТБ безотносительна того, что ты думаешь или чувствуешь, ты просто исполняешь то простое, что может спасти жизнь, если вдруг на долю секунды потеряешь бдительность. Кайт где-то там нашел себе занятие возиться с мальчишкой и Стоут имел свои законные медитативные минуты в одиночестве. Он смотрел на то, что всем его чувствам представлялось неживым объектом и вызывало естественное желание засыпать землей. Он мог представить себе это тело сотни тысяч лет назад валяющимся на тропе охотников-собирателей, на пути к водопою, отравляющим землю. Непонятно откуда взявшееся тело чужака, вызывающее естественное отвращение, требующее быть убранным прочь от стоянки, пока хищники и болезни не оказались привлечены заразой гниения. Опыт и знание, пересиливающие спасительное природное отторжение перед мертвым телом, делающим возможным приближение к тому, что гиена обойдет за метры. И оно вскочит и вцепится в горло, ты можешь проткнуть его закаленным деревянным острием, но оно доберет из твоего тела достаточно, чтобы решить не разжать челюсти и не отступить. Вырваться из этих челюстей невозможно, оно уволочет в заросли, оно зацепится ходящими туда-сюда клыками за позвоночник и без труда затащит на дерево, как страшный человекоподобный леопард. Оно не любит огонь и солнечный свет, оно делает ночные переходы и путешествия через горные перевалы невыносимым испытанием. Они тоже сбиваются в группы, они следуют за небольшим стадом людей, сводя с ума и таская детей из-под мехового тента прямо из рук спящих матерей. Они раскрывают неолитические кенотафы с драгоценными работами из костей смилодонов, мамонтов и пещерных медведей. Достают украшения: бусы, височные кольца, стрелы… Богатое приданое заживо оплаканного человека, оставленного позади группы. Самый красивый, самый здоровый, самый ценный. Осыпанный охрой, чтобы помнить о своей теплой крови. Понравится — заберут себе и примут в свою неживую стаю. Покровитель племени среди мира нечистых; единственный, способный увести напасть, помнящий свое семейство. «Не ходи, не ешь, то мой младший братец». Надежда и древняя ушедшая магия попыток отдариться от зла. Помогало ли? Или вело их, как за роняющим капли крови издыхающим зверем, здесь и там подавая куски свежего мяса? Как волки за стадами оленей, высматривая слабых и отбившихся; их глаза блестели в шкуродерах пещер все это время. Они забивались в щели между стенами, они следовали за человеком в города и замирали на крепостных стенах, усаживаясь в бойницы. Они пережидали солнечные дни в тени мостов, предлагали указать ближайший брод. Они заползают в приоткрытые окошки и легко таятся в вентиляциях. Они ломают себе ребра, чтобы пролезть между прутьями, они отстегивают нижнюю челюсть, чтобы ухватиться зубами за кость и тащить, тащить тело в темноту. Они могут волочить труп мужчины под восемьдесят кило сколь угодно далеко и без затруднений взбираться с ним на чердак твоего дачного дома. Но они не могут оторвать свою голову, чтобы сорвать душащий стальной ошейник. Они одинаково ловки на двух и на четырех конечностях. Они могут говорить, они быстро учат языки, они изображают акценты, их голосовой диапазон покрывает собой октавы. Стоут опустился рядом с телом на одно колено, и ветер нежно лизнул его щеку, обнадеживая. Тварь открыла глаза. Она смотрела беззлобно и ровно своими умными, блестящими в свете звезд глазами. Она как будто всегда знала о далеких мирах у других звезд, не любила вечно гудящий бездонный океан оборачивающейся вокруг Юпитера Европы и опасалась страшного всепоглощающего Стрельца, прячась от него в самом далеком и тихом уголке нашей галактики. Она была красивой и она была больной. Стоут теперь знал, что мог бы и не застегивать шею. Он знал, что тварь не собиралась атаковать. Она смотрела плавно и, не произнося ни слова, обещала, обещала, обещала. Отпусти, — обещала она, — мне больно. И она не врала. Ей было больно. Отпусти, — просила она, — я тебя не трону. И это тоже было правдой. Стоут знал, что сейчас, сними он стальной обруч с этой шеи, тварь уберется восвояси в чернеющую пасть леса, даст себя проглотить пугающему ничто. Она была честна с человеком. Ему казалось, что кожа под повязкой на руке неприятно то ли нагрелась, то ли похолодела. И он медленно поднял руку и потянул за указательный палец кевларовой перчатки. Она соскользнула, открывая теплую розовую кожу. Что-то на дне глаз существа запульсировало при виде открывшегося теплого мяса под нежной оберткой кожи, но вместе с тем Стоут видел — оно не на охоте. Оно вскользнуло наверх на локте, чуть темнея глазами от боли в теле, и замерло, как приподнявшая голову змея. И тогда Стоут протянул руку. Он разгибал локтевой сустав так долго, что звезды успевали родиться и умереть, а лучи их взрывов успевали достичь атмосферы маленькой покрытой газовым облаком земли. Он тянулся до тех пор, пока кончики пальцев не встретились с мягкой, чуть тепловатой, сытой кожей боковой линии шеи. Тонкой и гибкой, ничем не выдающей, что она способна удержать на весу всего Стоута со всей его амуницией. Теплота Марка, пульсирующая и переливающаяся под тонкой бархатной кожей, почти ощутимо переваривалась и угасала буквально на человеческих пальцах. Выросло ли человечество из колыбели и пошло ли оно в старшую школу тогда, когда вдруг вытащило из-под кровати за пятку монстра и уложило его мягким брюхом вверх на хирургический стол? — Отпустиии, — мягко протянуло существо. — Отдай мне ребенка и отпусти. Я тебя не трону. Я тебя не трону и через пятьдесят лет. — Оно почти шептало. — Где бы мы ни пересеклись в будущем, я тебя не трону. И опять оно говорило правду. Потому что оно больше не могло врать Стоуту и знало об этом. Он раскрыл руку, накрывая вечно голодную шею ладонью. Он трогал то, что было создано природой для прореживания человеческой популяции. И, очевидно, миссию свою провалило. — Я принесу тебе денег. Ты денег хочешь, у тебя они будут. Я могу заплатить за себя больше, чем тебе предложит кто угодно другой. Тварь предлагала и она же умоляла. Ветала, свешивающаяся с дерева, пустующие кенотафы с приношениями. Это все она. Голодная и холодная, просящая, чтобы ее отпустили во тьму, как рыбку — в холодный океан. Но этот был слишком юн, чтобы помнить и кенотафы, и торговлю за душу с индийскими раджами. Он был юн и глуп. И родился, видимо, уже после того, как человечество доказало свое превосходство. Уже тогда, когда биосфера земли почтенно сгибалась и отступала, сгорая и пятясь перед Человеком. Вымирая и вычеркивая самое себя, как череду неудачных проб и ошибок. Моновидовая участь планеты Земля превратилась лишь в вопрос времени. И ты не можешь упросить время. Стоут пользуется моментом, ведет по шее ниже, к плечу. Тварь считывает его любопытство — и разрешает. Теперь его можно брать без оружия, теперь можно было бы даже расстегнуть давящий на горло ворот. — Отпусти. Отдай мне мальчика и отпусти. Пальцы плавно раскрываются, обхватывая сустав. Если не делать резких движений, ты его не напугаешь. Если ты его не напугаешь, он не изменит свое мнение быстро. Если не изменит свое мнение быстро — то и не атакует. Теперь Кайта можно было понять. Ощущать под пальцами хищное убийственное тело — пьяняще. Стоут ведет рукой выше, смелея настолько, что прихватывает большим пальцем нижнюю губу, зажимая ее о костяшку, сдавливая. И — оттягивая вниз, открывая ряд пугающе-здоровых и цепко-ровных нижних зубов. Они там для того, чтобы вскрывать сонные артерии дурачков вроде этого бедолаги Марка. И Стоут заходит глубже, гладит клыки, ощущая ползкие мурашки на спине. Эти клыки подвижны, с ними можно играться. Но это кажется уже слишком и человек ведет пальцем дальше. Если твари придет в голову лязгнуть зубами, Стоут потеряет палец — как минимум. И в этом и есть пьянящий кайф. Восторг, граничащий с ужасом. И член начинает неприятно натягивать трусы. Дать твари за щеку, конечно, заманчиво, но тогда к чему вообще все эти условности, если можно сразу раздеться догола и спать начать вместе на диване? Стоут держится каких-то привычек безопасности, но они на глазах расползаются и смазываются, как стадо диких горных коз. Главный предохранитель — здесь. Он видит — тварь не атакует, она собирается выждать, что с ней хотят сделать. Она не хочет убить второго человека за день. Не этого и не сейчас. Ослабевшее, больное существо не считало себя в силах бороться. Оставалось только воображать, что с таким будут делать после продажи… Этого Стоут не знал. Что происходит с тварями, которых они продают? Замученными и обессиленными. Они могут быть невольными работниками в каких-то хозяйствах, но в этом столь же мало практической цели, как тренировать борзую таскать ведра с водой. Ответ всегда витал в воздухе, не произносимый открыто никем, кто был занят в индустрии — с забитыми стальными пластинами челюстями, вытащенными ногтями, неспособные питаться, изящные и красивые версии человека были недолгосрочными, но идеальными украшениями и еще более превосходными сексуальными рабами. Потому что — и тут было главное и по наитию совершенное открытие — поглощение любой формы жидкости живого человека способно несколько продлить их жизнь в неволе. И сперма в этом списке жидкостей присутствовала. Прямой путь к импотенции — зато какой. Давай этим существам сырое мясо — и они будут сращивать свои поврежденные ткани. Вовремя спускай в них — и они проживут чуть дольше. Как будто сама мать природа задумала такой вот плот-твист под конец эволюционной гонки. Поле возможностей любого вида издевательств и извращений, раскрывавшееся перед теми, у кого оказывались лишние деньги на такие покупки, простиралось практически в бесконечность. Странные и больные мысли проникали в голову Стоута. И тварь это чувствовала. Но все еще разрешала, когда вторая рука практически без ведома хозяина подцепила край трофейной футболки, оттягивая. А вторая, теплая, пульсирующая живой кровью, принялась изучающе пальпировать тощий живот. Плавно зашла вверх и ослабила давление, чтобы не давить на разбитые ребра. Это был хороший жест. Им Стоут обретал возможность показать, что сейчас он тоже настроен миролюбиво. И существо это не могло не считать. Оно больше не просило, оно не обещало. Оно ждало, когда с ним наиграются и оставят. Но может ли оно представить себе, что с ним будет, если только сделка состоится? Какие у ему подобных перспективы? Не умирающие от инфекций и болезней, с возможностью откатить организм к первоначальному состоянию, они идеальное поле для экспериментов… К примеру, их уретральный канал может быть запросто раскрыт и растянут настолько, чтобы превратить мужской половой орган в дополнительную дырку, больше похожую на насадку. Без хирургического вмешательства и силикона, убивающего половину чувствительности. Полностью сохранивший натуральное сенсорное чувство уретральный канал, в который можно залить смазки и загнать свой небольшой, требующий компенсации дорогими машинами, член. И с совершенно чистой совестью облегченно спустить прямо в мочевой пузырь и яйца сломленной твари, ее тело пожрет и впитает все, что выйдет из хозяина. Все будет употреблено, чтобы оттянуть срок, когда внутренние резервы без человеческого мяса иссякнут. Была ли это самая больная мысль в голове Стоута? Чуткие подушечки пальцев нащупали сосок. Бесполезный, не производящий молока для потомства. Зато — пронизанный нервами. — Вы испытываете боль, я знаю это. — Стоут задумчиво склонил голову набок, уже практически не испытывая того суеверного трепета. — Но испытываете ли вы физическое наслаждение? — Ему не нужен был ответ, он спрашивал пустоту. Указательный палец ощутимо обошел вокруг ореола, чуть стягивая и сминая бархатную бледную кожу. Умерил давление и почти ласково погладил навершие. — Ваше зрение острее, ваш слух лучше. Ощущаете ли вы мир и тактильно острее?.. Подперев размякшее и такое же до смешного бархатистое навершие соска фалангой указательного пальца, он уверенно натирал большим пальцем самый кончик. Что с тобой будет потом? Они не живут долго в неволе, им нужно живое мясо. Это тело изуродуют, используют, а потом оно однажды начнет разлагаться на глазах, сжигая последние внутренние запасы. В “муравейнике” предпочитали сразу срезать головы и сжигать, но у частных клиентов едва ли имелся под рукой специалист. В принципе, можно бы и просто запереть в солнечном колодце, чтобы сам по себе затух… Плохая новость заключалась в том, что недавно он узнал: каким-то из них удавалось прожить в неволе годы. И ему совершенно не хотелось думать о том, что это могло значить. На мужском семени они столько не живут точно… Стоут расстегнул зубами вторую перчатку и стащил с кисти, лишь только чтобы взяться голыми пальцами за эту убийственную нижнюю челюсть. Челюсть малакоста… Самая опасная часть всего этого тела, она смирно стояла в своих пазах и не помышляя двинуться. Держа лицо правильным и по-человечески привлекательным. — Знаешь, что мы сейчас сделаем? — задумчиво изрек Стоут, тягучим движением извлекая руку из-под рубашки и перекладывая ее ко внутреннему основанию бедра. «Ну и что мы сейчас сделаем?» — читалось в повысивших уровень внимательности умных глазах. — Мы сейчас сделаем тебе завтрашний день полегче. Человеческая рука перелегла на пах, прощупывая мягкие, но устойчивые очертания полового органа. Совершенно как у самого Стоута между ног. Почти наверняка такого же чувствительного. Пальцы сжимались и разжимались, плавно перекатывая между упругие шарики яичек, мягкий и совершенно не выражающий интереса член. Существу не нравилось, существо хотело, чтобы от него отвязались. Стоут поднялся на ноги, снова зачем-то натягивая перчатки. Он мог понять теперь, зачем Кайт это делает, еще яснее. Действительно, вот так запросто трогать этих тварей было невообразимо для всего его человеческого существа. А вот так повелительно ставить ботинок на самые их яйца… чуть сдавить, потереть… Да, здесь крылось что-то особенное. — Давай-давай. Не куксись. Все лучше, чем завтра тебя Кайт водой будет поливать, и так солнце будет. Отдавай так. Я на сто процентов уверен, что так будет приятнее разделаться с этим. Он старался не давить ногой слишком сильно. Он хотел этого чувства превосходства, не настоящей боли. В отличие от Кайта, он не видел смысла винить несчастную тварину в смерти шкета. Шкету дали все инструкции, дальше он сам дурак. Тварь никому в лояльности не клялась. Подошва придавила член чуть чувствительнее, механически двигая вверх-вниз мягкое мясо. Да, дрочить по мягкому то еще удовольствие, но это уже было целиком на совести самого существа. — Если мы сделаем это сейчас, я скажу Кайту завтра, чтобы не усердствовал. А то убьет еще. И этот аргумент сработал. Где-то под стопой живо запульсировало, сократились тонкие, как стальные листки мышцы живота. Тварь кончила. Вытолкнула через свои семенные протоки кое-что куда более важное, чем просто никому не нужную, слипающуюся лужицу спермы. Так из нее по капле выжималось то, что она успела выжать из глупого доверчивого человека. Она тратила на акт воображаемого оплодотворения украденную жизнь. Переступая порог, Стоут мог только ругать по матушке Кайта. От волнения у него совершенно отбило обоняние, и руки теперь приходилось срочно мыть от запаха товарища. А еще… А еще существо усвоило, что Стоут для него опасен меньше и за убийство накажет легче. В отличие от Кайта… И это было серьезно плохо. В Муравейнике им никогда не показывали, что где-то есть другие люди, способные приносить им корм.