Голодный

Ох, черт… Бывают и хорошие ночи. Бывают ночи такие тягучие, что проще разгрести пластиковой ложкой с придорожной заправки пчелиный воск в сотах. А бывают такие горючие, что страшно даже свечу зажечь, чтоб не спалить себе волосы. Бывают, впрочем, и холодные; бывают и такие, когда часами и часами сидишь в одной позе, глядя в одну точку, слушая каждый шорох и рассуждая, хорошей ли идеей было бы просто пригладить волосы и выйти на автостраду ловить попутки. И непопутки. Ошибка новичка; это первое, чему ты учишься, если вырос в городе. Но ты учишься, это ведь главное, в конце концов, а? Год, два, десять, двадцать — и вот ты уже что-то да умеешь в этой жизни. В этой новой странной жизни. В любом случае, о ночи. Эта, во всяком случае, не была голодной. Она не была голодной, он не был голодным — никто не был голодным, кроме вот этой… Вот этой вихрастой девочки с золотыми волосами и карими глазами. Которая щебетала на французском с такой скоростью, что приходилось напрягать уши, как лисице, ловящей в сугробе мышь. По счастью, большей частью это было шкворчание, не требующее ответов. Разве чуть нервно-радостных приподнятых уголков губ, пока она заталкивала за дверь, напирая мягкой грудью куда-то в линию ребер. – Arrête de faire des bêtises ! Je vais me noyer dans tes yeux, alors n’ose pas les fermer, compris? Je vais simplement t’étrangler. J’imagine, toute la ville de Lyon dort avec toi, non? «Окей-окей, я ж и не сопротивляюсь», — читалось на лице, пока он пятился, пытаясь прикинуть по ощущениям через рубашку, есть ли там лифчик. Хотелось бы, чтобы не было, говорят, это плохо для кровообращения у них там… Она начала пожирать его взглядом еще в центре, на вершине холма Fourvière. Совершенно не стесняясь. Она определенно приняла за приглашение его два движения, когда он вспрыгнул на колонну забора на углу улицы de Fourviere, свешивая ноги, оглядывая площадь, оценивая свежие туристические лица. И было бы нагло сказать, что он не имел в виду приглашения, когда выразительно поднял в ответ бровь, демонстративно соскакивая по другую сторону, удаляясь на поводке у свободного ветра достаточно медленно, чтобы она успевала за ним. Нельзя быть в этом деле слишком хищническим, этому он как раз и научился. Лучше даже наоборот. Она шла за ним, когда он отправился к перешейку Confluenсes. Запрыгнула в один трамвай, не начиная разговор и не останавливаясь, не подозревая, что в его задачу входит дождаться момента, когда она будет готова вот-вот передумать. – Bon sang, allonge-toi au moins d'une façon ou d'une autre! Но тут же рванула за ворот вверх с такой силой, что хруст ткани перерезал нескончаемую влажно-золотую нитку слов, свисающую с ее губ; можно было ощутить, как хватка хрупких костяшек чуть ослабла. И всего миллиграмм мгновения потребовалcя ей, чтобы прощупать своим нутром отсутствие реакции на порванную вещь. Ей было бы начхать даже будь это его последняя одежда. Впервые она припечатала его у Confluenсes. Это была как раз та ночь, которая загорается даже не от росчерка спички, а просто от хорошенького удара по лбу, достаточного, чтобы вызвать искры из глаз. И удар она брала на себя, не дожидаясь. Идея остаться там же, в камышовых зарослях, возникла, отрицать тяжело; но в самый последний момент они как будто бы передумали захлебываться прибрежной тиной. – Mens-moi en me disant que je suis spéciale. Он выбросил руку наугад вперед, рассчитывая в худшем случае сорвать вниз под сбившейся кверху кофтой чашечку лифчика. Но его меткость сыграла — лифчика действительно не оказалось, и подушечки пальцев сжали не сухой пуш-ап, но ждущий нежностей сосок, мгновенно затвердевший. Его пальцы были хорошо тренированы, они умели сами опознавать материал, они умели сами с ним работать, пока лицо хозяина перебито печатью счастливого пьяного гормоном дурака, пусть и с хитрым прищуром. Встреться они с поролоном, они бы требовательно рванули вниз настолько, насколько позволит одежда, открывая грудь для доступа, но не обнажая. Но лифчика не было. И пальцы, как натренированные ящерицы, сориентировались в моменте, плавно выкручивая живое женское мясо. – Je rends les armes! Je rends les armes! Ça, je n’ai encore jamais vécu! – J'ai dit, mens-moi! Arrête de jouer les tendres! Он мягко провел пальцами под линией груди, он знал, что у них там нежно. Главное, двигаться не слишком грубо и не слишком невесомо, чтобы не спровоцировать лишнюю реакцию на щекотку. Этому он тоже выучился. Странный мужчина смотрел с нотками неодобрения на него тогда. Там. Еще у Notre Dame de Fourvière. Он замечал этого человека уже не в первый раз и, кажется, ему не нравилось и одновременно нравилось пересекаться. Но что-то останавливало каждый раз от излишнего взаимного интереса. Останавливало то ли одного, то ли другого. Ей нравился его гибкий позвоночник. Он это понимал. Она смотрела на его спину с тех самых пор, как он спрыгнул с колонны. И он прогнулcя дугой, как сонный кот, отрывая талию от покрывала, позволяя ей просунуть под себя пальцы и проследить пунктирную линию костей. Она обводила ногтями его вены на руках, водила за мочками ушей. Чертовски приятно. Она умела обращаться с человеческим телом и не было видно ни единой причины мешать ей практиковаться. Она обвела двумя пальцами его бледные губы — и он моментально ответил, несильно прихватывая подушечки передними зубами. Несильно. Несильно. Так... Ее сердце так колотилось, что всерьез начинало казаться, будто у нее буквально остаются считанные минуты, чтобы ввести себе антидот от неведомого между ног. Он приподнимался на локте, она нависала над ним все ниже, вынужденная опираться одной рукой, оставляя себя неустойчивой и не способной прикрыть ни грудь, ни живот. Ему нравилось, как ее коготки путешествовали от макушки до косточек между лопатками, разрезая душу и нервную систему тупым лезвием. Поэтому раздеваться не хотелось, хотелось тянуть момент. Что же, трусики, в отличие от лифчика, были на месте, как он установил, подавшись чуть вперед, чтобы хватило длины руки. Не стоит лезть за резинку сразу - еще одна мудрость, ради овладения которой ему потребовалось время. Сначала он зарылся в складку между бедром и пахом, где нога крепится к туловищу; провел, разглаживая, согревая кожу. Не ее кожу. Нежная, тонкая кожа. Приятное, чувствительное и не слишком очевидное место, как и под грудью. Он знал, что это добавляет ему очков. Тот человек тоже смотрел с интересом на его прыткость. Он не спешил ни стягивать с себя штаны, ни забираться в нее сразу, ни даже хвататься за клитор. Ему нравилось, как она обводила его ключицы, как чертила линию мышц на шее. Он растягивал ее, словно жвачку, никак не решаясь сделать финальный укус и оставить побелевший кусок на асфальте позади. Он согнул ногу, прижимая к ее бархатной коже грубую джинсу, втирая и нажимая. Он обещал, что первый раз сегодня она кончит еще до того, как ощутит что-то внутри себя, до того, как он отодвинет капюшон с ее клитора, и даже вообще до того, как он что-то начнет с ней делать. Он говорил, что во второй раз за сегодня она кончит еще до того, как их можно будет формально обвинить в сексе вне брака. Что третий раз она кончит, когда ему надоест целовать ее рот. Весело перестало быть, когда его практически снимали с ее трупа. У него было очень мало шансов слиться хоть на чем-то. Хотя бы съехать на убийстве из сексуально-садистских целей. Он знал, что клитор хорошо трогать на не кончике, а по краям, сдвинув капюшон. Что хорошо при этом действовать невозмутимо и равномерно, удерживая ее на месте, заставляя метаться, как подбитую птицу. Когда случился удар, она уже не могла кричать. Он умел перехватывать трахею в самом начале, чтобы не производить лишнего шума, этому его тоже научили. Но когда случился удар, он не смог ее не выпустить. И она захрипела, истекая кровью, хлещущей из раны. Водопад топленого шоколада, из которого он уже не мог испить, понимая, что у него есть секунды на то, чтобы куда-то деться. А деться сложно, когда какое-то острие пробило позвоночник. Возможно, стоило просто лечь, закрыть глаза и подождать, когда начнут выбрасывать тело. А она все хрипела и хрипела, похожая на зебру с перерванной крокодилом шеей. Ему нравилось, как она разглаживала косточки его позвоночника своими пальцами. Он честно тянул ее подольше, как жвачку. *** Но да, его действительно никто не обманул. Новая пластина лежала на зубах хорошо, не шаталась, не дергала за нерв от случайного переноса веса. Забитым зубам без дополнительных отягчений, оказывается, действительно можно было порадоваться. Эти люди оказались даже настолько милы, что постарались забить сквозные стержни примерно в те же отверстия, что ему пробил прежний тюремщик, а не сверлить новые. Невероятно сильное послабление в сравнении с тем, как это могло выглядеть. Возможно, иногда даже хорошо, когда люди что-то понимали в устройстве его тела. Например, выживать в этом крохотном колодце было действительно проще, чем в целом подвальном помещении. Он сидел в углу, свернувшись, вжимая пунктирную линию позвоночника в стену. Стоит ли это относить к тому новому, чему он обучился теперь?