Голодный

Когда человека затолкали в каменный мешок, он мычал и задыхался через кляп. Когда человека отпустили, он долго бился, как рыба в ведре без воды. Когда человек устал — он затих, как засыпает рыба. Его движения беспокоили воздух, надорванные, как обрезанные струны гитары. Дрожащими руками он вытянул кляп изо рта, забиваясь в угол, прячась от полумрака едва освещенного помещения в сыром стыке стен. Можно было подумать, что человеку вовсе не нужен свет. Человеку нужно было время, чтобы глаза привыкли к освещению настолько слабому, что за него можно было быть благодарным. Не человеку, разумеется. Это был идеальный вынуждающий благодарить слабый свет, не пробивающий кинжалами воздух, но лишь едва-едва сочащийся между плотной стоячей воздушной массой. Лишь едва достаточный, чтобы видеть. Человек был голоден, но в этом не было ни малейшего интереса. Безразличная информация, заслуживающая не больше ироничной усмешки, если бы она захотела посетить здесь чьи-то губы. Что же еще делал человек? Непонятно. Слишком тихо. Слишком тихо он там возился в своем углу, засыпая, измотанный, дрожащий, словно рыба в ведре. Или что он там делал. Безразлично. Как и то, что он давно уже не ел. Совершенно не до этого. Но вот он двинулся. Медленно, словно крадущийся к огарку теплый фитиль, он так же раздвигал темноту, холодный стоячий воздух и свет в равной мере, продвигая свою фигуру к полке, выбитой в стене. Большой-большой полке. Лакуне. Два метра в длину. Будто римский loculus, она вырезала и поглотила ровный кусок стены, как кусок жесткого пирога. О нет, ему не было смысла ее опасаться, этот локулус был надежно перекрыт стальной решеткой. Через нее не пролезть в тот узкий кармашек пространства, который открывала лакуна. К сожалению, в нее, как оказалось, вполне могла влезть рука. — Эй? — сдавленный писко-шепот. — Эй... Ты в порядке? Устань. Устань немедленно. — Боже. Господь, господь, помоги... Эй! Эй! Пожалуйста, ответь. Снова начинает плакать. Устань. Устань. — Умоляю, окажись живым! Сука, сука, сука!!! — Вопль издыхающей с распоротым животом кошки. — Он мертв! Блядь, он мертв!!! Кто-нибудь! Здесь тело! Устань. Никто не придет. Устань. Никто никогда не ответит... Что же ты делаешь... Не лезь руками сюда. В этот узкий, как утроба питона, мешок. В эту квадратную лакуну, достаточную разве что для того, чтобы вместить в себя одно взрослое тело. В ней не подняться даже на четвереньки, в ней даже не поднести к лицу руки, она сжимает, сдавливает, но... Но вот бы еще залить бетоном прутья решетки, чтобы остаться в спокойном холодном мешке без единого выхода. И еще она холодная. Ледяная, как могила. Вымерзшая так, что в ней можно окоченеть. Но это холод самого настоящего милосердия. — Эй! Тут труп, уебки! Ты слишком орешь. Сорви голос. Сорви. Охрипни, замолкни и засни, как рыба в своем углу. Человек бросается на прутья своей решетки, рвется, бьется, как рыба в сетях. Ты не в сетях, человек, ты в ведре! Засни, засни в своем ведре! Засни от стоячего воздуха! Засни от голода! Засни от усталости и слез! Молчи. Не молчит. Нет, не молчит. Это продолжалось слишком долго. Достаточно долго для того, чтобы признать за человеком его маленькую победу. Когда он, задыхаясь от собственной истерики, трясясь, снова повернулся к лакуне, на него в упор смотрели два разумных глаза. Цепких, как репейник, жестких, как иридиевые спицы. Глаза в глаза. Зрачок в зрачок. На лице ровном, как шторы в доме покойника. Молчи, человек. Дрожащая челюсть, дрожащие руки, дрожащая шея. Все теплое тело недоуменно обмякает. — Ты... жив- живо- ж- ой... Бл- я... Кажется, его мышцы снова обрезало, хорошо. Хорошо. Вот так, человек, если тебя это успокаивает, на тебя будут так смотреть. Сиди. Сиди и засыпай. Будь рыбой в ведре. — К- кт- как- Ч-то с- обой... Так загнался, что почти не способен говорить. Но пытается. Было бы лучше, будь он слепым и не заметь он лакуны. Оставь, оставь, человек. Оставь в этой лакуне, дай лежать. Не трогай своей рукой, не прикасайся к плечу своей теплой ладонью, оставь это тело замерзать. Нет, оно тебе не ответит. Оно не раскроет своего рта для тебя, оно не хочет открывать рот для людей, оно устало. Оно хочет замереть в ледяном камне, уложенное и оставленное в покое. Все устают. И смерть тоже может уставать. И умирающие тоже устают. Пойми это, человек, и тоже устань. — П- поч-му ты не- отвечаешь. Дай лежать, человек, дай замерзать, дай молчать, дай не шевелиться, дай не открывать больше никогда рта, не обнажать истерзанной акколадами верхней челюсти. Не проси ответов. Ты ведь не знаешь и не узнаешь, что они здесь нежно зовут «венчанием». Ты не знаешь, что такое орать десяток минут на одной ноте и рваться, пытаясь закрыть рот, выбивая себе самому челюстной сустав. Если бы ты только знал, человек, как они кладут на зубы этот десять раз проклятый «венец», ты бы в жизни не подумал просить это существо еще раз разжать свои челюсти для тебя даже ради ответа на вопрос. Ты не видел, как они заранее подготавливают для себя наушники, чтобы вопли «венчаемого» не оскорбляли их нежные перепонки. Как уверенно и просто они берут за подбородок, словно делали это уже сотни раз. Как быстро и уверенно они отводят верхнюю губу вверх, открывая уязвимый ряд блестящих зубов. Это чувство, когда палец цепляет подвижный вторичный клык, уверенно загибая его назад, преодолевая без особого труда сопротивление разгибающих мышц, как будто выворачивая беспомощную лапку жука, чтобы металл акколады не раскрошил подвижный нежный зуб при ударе. Не потому, что кто-то хочет сохранить твои челюсти в парадном виде, а просто чтобы не случилось смерти от болевого шока на месте. Потому что по какой-то странной причине они не хотят тебя мертвым. Они хотят тебя «венчать» и зачем-то оставить жить. Ты не знаешь, что такое быть благодарным, когда под новый «венец» не проворачивают для шурупа свежую дыру в кости под телом нерва, а используют по возможности старое отверстие. Ты не знаешь, что такое благодарно расслабиться, когда скоба больше не ходит взад-вперед от малейших переносов веса, растравливая нерв. И откуда тебе знать, человек, что это за чувство, когда шуруп выскальзывает из кости. Если бы ты хотя бы понимал, что происходит вокруг, ты бы заткнулся и постарался уснуть в своем углу, а не просил бы еще раз открывать рот. От тебя ведь ничего здесь не потребуется, человек. Твоя роль здесь самая легкая: уснуть и умереть. Ты умрешь так легко, так быстро, так ничего не поняв и не увидев. Ты здесь всего лишь на смерть, не на «венчание». Будь рад этому и спи. Дай лежать. Не трогай и не спрашивай. Если бы бог при падении Вавилонской башни наделил бы жесты собственным языком, этот поворот головы в провал локулуса говорил: «Надеюсь, теперь ты доволен и продолжать не будешь». — Й-я.. Х-х-рошо. П-потом. Т-ты т-ак-й х-хол-дный. Я знаю. Позволь мне таким и оставаться, пока дают.