Голодный

Этот человек не врал, сто раз не врал. Было хорошо. И было хорошо каждый раз, когда он охватывал стальной двузубчатой вилкой язык и поднимал его, чтобы закрепить длинное жало в подъязычной вене. Раз в два дня стальная змея, цепляющая горло, натягивалась, уползая в свою скрытую нору, прижимая за шею к стене. Тогда в узкое, колодцеобразное пространство заходил человек и делал все то, что было хорошо. Раз в два дня, по двадцать минут, в подъязычную вену было хорошо. С четвертого раза уже не хотелось сопротивляться. С четвертого раза уже даже не было необходимости упираться, когда железная веревка начинала сворачиваться, подтягивая к бетону. В этом больше не было смысла. В конце концов, даже бросаться на человека уже почти не было желания. Что произойдет, если даже получится убить его? Уже несколько недель никто не проявляет интерес к запертой в узкой камере ветале. Судя по поведению людей, только этот человек один мог открыть эту дверь. Если его убить... Ленивые, тяжелые мысли. Вялые, как сам воздух, скрутившийся вокруг тугим душным кольцом. Но в конце концов, стало лучше. Хотелось... Хотелось испустить этот страдальческий пронзительный выдох, расслабляя брюшные мышцы. Но все, что он мог сделать, это наблюдать за пространством притухшими, но все еще клейкими глазами. Здесь, в этих пустых холодных стенах медленно подкрадывалось некое ватное пушистое пятно, смутно похожее на сонливость, какой он ее помнил. Этот человек, по крайней мере, похоже, понимал, что делал. И уже было почти все равно; по крайней мере, он не хотел убить. *** В любом случае, вначале было хуже всего. Вначале казалось, что никакого «потом» уже никогда не настанет. Казалось по всему, по коченеющим пальцам и стынущим венам, по челюсти, которую становилось все тяжелее и тяжелее смыкать. Он не сразу понял, что брошенное на пол ведро, пахнущее животной кровью, теперь считается за его миску. Но жить, как же хотелось жить… Он почти не пытался просить. Если тебя снимают даже не с трупа, но с полуживой жертвы, способной свидетельствовать, бесполезно ныть и упрашивать. Он сразу замолчал. Смотрел пустыми в своем абсолютном понимании глазами на появлявшегося человека, соглашался на теплую свинину. Конечно, нужно было убивать сразу. Нельзя, нельзя было оставлять ей ее язык, ее голосовые связки, ее трахею. Она не должна была орать, задыхаясь, пока его оттаскивали с бьющегося тела. Ошибка, оплатить которую может не хватить его валюты. Потому что платят за такое жизнью, и с каждым днем этой мучительной рассрочки становилось все очевиднее, что конец освободит его шею от стальной тяжести скорее, чем счастливый случай. Будь он постарше, помощнее, можно было бы провернуть трюк и просто смять себе череп. Сломать дужку нижней челюсти и расшибить себе ровный костяной купол о стены, чтобы выскользнуть из железного обруча. Обруч не слишком тугой, это было бы возможным. Так же, как одним резким движением сминают ребра, чтобы протиснуться в ночную форточку, не беспокоя спящих в доме. Будь он, будь он, будь он... Но насколько же мощным нужно быть, чтобы пережить такой экзерсис. Даже если не дергать окольцованную шею, как щенок за поводок, даже если сидеть в углу, смирно выжидая, невозможно не стереть горло в кровавые полосы. Его таймер отдаваемого кредита за ошибку, банковские выписки. Каждый новый день — новое списание с пустеющего жизненного счета и новое продолжение бордовой полосы на шее. *** Это закончилось. Больше здесь нет ни Коршуна, ни Горностая. И теперь раз в два дня на двадцать минут становилось успокаивающе хорошо. Двадцать минут на два дня. Это по десять минут на день. Это неплохо, совсем неплохо. Это достаточно, чтобы чуть прикрыть разорванную шею если не кожей, то хотя бы коркой. Челюсти еще слабые, но хотя бы прекратила раскручиваться та невидимая гайка, которая крепила между собой кости. Он перестал бояться, что придет день, когда он не смог бы ухватить добычу даже если ее вложат ему в пасть. Достойная плата за то, чтобы практически не сопротивляться и давать разжимать себе челюсти под стальное жало. Ничего нового. Одно и то же. Угрюмое одно и то же в маленьком пространстве, которое так легко заполнить тенью своего несуществующего дыхания. Было ясно, что это все, долговая яма, и долг за ошибку выплатить в срок не удалось. Все шансы упущены, из этого места выбраться невозможно. Оно давило сложным оборудованием, прижимало к полу осознанием, что кто бы ни конструировал все это, он имел ясное представление о предмете. Досадно. С другой стороны... *** Sœurs-serpents, sœurs-serpents, Je gèle, offrez-moi votre dernière douceur. Sœurs-serpents, sœurs-serpents, Tenez un instant mon cœur. Hold my wrist, pull my soul, squeeze my tongue. Он молился по кругу, иногда прикрывая глаза, иногда едва шевеля губами, иногда — не едва. Со всей болью осознавая, что ни один из этих двоих не переступит незримого барьера, очерченного цепью. Что тяжесть на шее слишком властная и ему не хватит никогда сил сорвать ее с себя, чтобы добраться до нежного мяса и до выхода. Он рассказывал эту молитву стенам, усмиряя их. Сделать пространство своим — это все, что он мог. Паучок в углу засох на следующий день. Мухи перестали слетаться на банкет через вентиляционную решетку по флаерам из запаха свиной крови. Hold my wrist, pull my soul, squeeze my tongue. Все смертны. Планеты тоже смертны. Даже сказки, и те смертны. Все умирает. Однажды эта челюсть отсохнет и отвалится, никому не удавался еще трюк жить вечно. Можно жить дольше, но не вечно. Sœurs-serpents, sœurs-serpents, Je gèle, offrez-moi votre dernière douceur. Он лишь терпеливо ждал. Или эти люди покроют его долг за ошибку своей собственной; ну или... *** Здесь было тише. Здесь можно было почти отдыхать. И чего-то ждать. А может, и не ждать уже ничего. Кроме двадцати минут "хорошо" раз в два дня. Je gèle. Hold my wrist, pull my soul, squeeze my tongue.