Голодный

Вообще, это же так глупо. Начинать жаловаться и ныть… Нормально тварь адаптировалась. Кроме самого начала, никаких и признаков-то возможных проблем не наблюдалось. Даже не агрессирует. Стрессует, но не агрессирует особо. Они всегда ведут себя более мирно, если пускать к ним в камеру только одного и того же человека; но эта-то, кажется, уже и в принципе наигралась и обломала зубы. Во всех смыслах. Но что с того? Хреново стоящая железка во рту это всегда хреново стоящая железка во рту. Спэрроу считал себя относительным экспертом в области и потому с особым чувством авторитета стоял на своем — акколаду на верхней челюсти надо менять и срочно. — «Мы не хотим тратить деньги на то, что еще не продано; зубы у него закрыты, что еще надо», — жаловался он в курилке, комкая голос, как Жанетта сминает снятые с расчески волосы. — От мудачье. Че с челюстью будем делать, если она отвалится? — Расслабься. — Друг целовал сигарету, как целуют взасос любимую женщину. Достаточно близкая замена, честно сказать, при этой работе. — Жалеешь его или что? — Он хохотнул и щелкнул по фильтру пальцем, словно ладонью по заднице, скидывая головку пепла в урну. Спэрроу вспомнил, как стоял с чашкой кофе над экранами, наблюдая, как отчаянно тварь пыталась сопротивляться рулетке своего поводка, медленно уходившего в разъем стены, чтобы зафиксировать его голову. Упиралась, как дворняга на удавке; гнула позвоночник так, будто вот-вот сложится пополам, падала на спину, извивалась, как червь, царапала цепь, хватала руками, обдирала кожу с ладоней, даже пыталась укусить своей болезненно держащейся на зубах скобой. Последним, очевидно, вызвала у себя сильнейшую боль, потому что быстро прекратила попытки и больше не повторяла. И вообще, тут же поубавила энтузиазм. Да она и не смогла себе позволить сопротивляться слишком долго — слишком слабая, слишком голодная, измотанная долгим заключением. Она попала к ним уже наполовину сломанной. Довольно быстро тварь вообще перестала сопротивляться этому ритуалу. Как соломенная кукла, разрешала подтаскивать себя за шею. — Если б он знал, как именно ты его хочешь пожалеть, умолял бы тебя оставить скобу на месте. Что ты, в самом деле? Не продадут так не продадут с этой хуйней, целее будет; зальем водой — и хватит с него мучений. А прикинь, ты еще его венчать хочешь повторно, когда он еще даже не факт, что уедет отсюда. Просто так будешь пытать, чисто до кучи, что ли? Повисла пауза, прозрачная и ленивая, как августовский ручей. — Да пошел ты, правда его жалеешь? Удали из базы данных и дай уж сдохнуть тогда. — Да скомканная она какая-то приехала, эта тварь. Кто ж так ставил ей акколладу? Как будто в кость все штыри против борозды молотком забили, а не засверлили. Сидит, как побитая кошка, даже не дергается. От кормежки успокаивается еще больше. Что она вообще жрала там, чтоб тут до таких реакций? — Говорили, он убил двоих или даже троих. Видимо, за то и получил. Что от таких людей ждать? — примирительно заметил друг, поднимая глаза к вытяжке. — Я б сказал «браконьеры несчастные», если б тут было понятие легальной торговли. Но кто ж так делает, ей богу. Действительно, бедная тварина. Когда никто не понимает, что творит, тяжелее от этого всем. — Нет, ну, Стоута я знал, он ведь у нас же тут был. Второго я не знаю, но Стоут тут же всегда стоял. — Спэрроу махнул сигаретой, как лазерной указкой, обводя неопределенный круг где-то по другую сторону небольшого помещения. — Я не знаю, а ты… А, ну да, как бы вы пересеклись. Короче, нормальный он был. Ну, для своего занятия. Понимал, что делает. — И что ему там ударило? — живой взгляд любопытного психиатра. — Ну… Мы не то чтоб дружили на большее, чем в курилке пересекаться, но… Казался нормальным. Да я и думаю, он нормальный был. Не знаю, уж тем более мы не держали связь после его ухода, — пальцы нежно и задумчиво укусили переносицу, бережно удерживая дымящийся раскаленный кончик подальше от волос, — но кажется, там весь вопрос тупо в деньгах был. Мол, нахуй тут под процент возиться, если можно с другом напополам делить. Но… не знаю. Тупо это все, конечно. Хорошо, что я с трудом отличаю, с какой стороны у пистолета пули вылетают, мне такие идиотские мысли в голову не лезут. Другим — я знаю — лезут. Ну и кончат так же, если не образумятся. — Ну, по мне, дело особо не меняет. — Друг затянулся сигаретой, как дешевым коктейлем через трубочку. — Прости, если я тревожу твою память о курильной дружбе, но один хрен. Покалечились все, в итоге. Хотя я даже не знаю, кого меньше жалко, если честно. Ну, наверное, Стоута этого, раз говоришь, что нормальный был. — Ммм… Не похож он был на садиста. Но хуй знает, мне аж интересно, что с этой тварью вообще делали, что она такая. — Говорят, там детеныш погиб, — сообщил друг, пропустив через себя мгновение тишины, шелестящей вытяжкой. — Они это плохо переживают. — Ее собственный детеныш? — Да хуй знает… Просто говорят, что с ним там какое-то время был детеныш, а потом погиб как-то. Его, не его… Они вообще в целом это очень плохо переносят. Особенно… Ну, ты понимаешь. Если не быстро умирал. Может, еще из-за этого он такой, а не из-за каких-то мифических издевательств. В конце концов, что они там могли такого с ним придумать. Били его? — Кстати, об этом. Говорят, опыт сексуального насилия уже был. Она нормально восприняла. — Да блядь! И ты туда же! Я тебя, богом клянусь, заложу. Давай-ка ты подержишь своего дракона в трусах, пока сам себе не выкупишь одного — а там делай, что хочешь. Хоть сразу яйца себе отрежь и этой хуйне скармливай. Но здесь я первый тебя заложу. Доживешь до пенсии с полным набором конечностей — спасибо скажешь. — Расслабься. Думаешь, мне семнадцать лет, что я любой симпатичный кусок мяса рассматриваю как цель? На, посмотри ID. Все хорошо у меня, до сорока дожил и дальше планирую. Я о другом. Они ж эту информацию ей прямо в досье добавили. — И мне что, пойти теперь, поплакать по этому поводу? — Да не. С такой пометкой, просто, довольно очевидно, что он у нас долго не просидит. — Что ты сказать-то хочешь? — Я хочу сказать, что акколаду менять, блядь, надо, пока челюсть не отлетела. Если бы вот мне так шуруп вхуячили в альвеолярный отросток, у меня бы челюсть в лицо уже провалилась давно. Я думаю, там у твари кость разбита. Рентген бы, в идеале. А она еще хреново так подведена по своду… Ой, ля, ты ж не видел. Короче, знаешь, просто как будто тем же молотком подгоняли. Шатается вся, там местами зазоры — ребенок мизинец может просунуть. И, соответственно, если там пошли какие-то трещины по кости, оно это все раздвигает каждый раз все больше и больше при любом движении. Если ей ставить венец сейчас, то можно будет хотя бы закрепить кость новой скобой. Сделать отверстия повыше и пусть оно там прижимает все, чтобы не рассыпалось кровавой кашей. — Ну ладно, я понял, о чем ты. — Она же хорошая, эта тварь. По многим параметрам. Особенно с показанием о том, что сексуальное насилие уже переносила и переносила хорошо. Ее ж за хорошие деньги загнать можно. И если мы сейчас проебем ей пол-лица просто из-за того, что не хотим тратить расходники… я, конечно, не рискну назвать то, что получится, мусором… но, скажем так, товар пойдет по сильной уценке. — Легко пришло, легко ушло. — Помолчали. — Но вообще, если так подумать… Просто представь, как он орал тогда. — Когда ей забивали скобу? — Ну да. Это ж пиздец, если там все так, как ты описываешь. Они и так-то едва переносят. Может… это и ответ на твой вопрос о том, что с ним случилось. — Зато, может, это было быстро. *** Слава тебе господи, очень быстро противоречия отпали сами собой. Подобрался какой-то желающий, что автоматически значило - нормальную акколаду нужно ставить так и так. Богородицо, дево, радуйся, просто. Ну, ни дать ни взять. Пару месяцев-то подождать. О, тварина, конечно, не в восторге, что что-то опять происходит. Она скребет собравшихся вокруг нее людей липкими глазами бешеной собаки. Только липкими не по типу сахарного меда, вытекающего на пальцы… это скорее липкость скотча, приставшего к волоскам на ноге. Неприятная, предвещающая недоброе липкость. Хищная липкость. Ничего, приятель, в твоем случае это почти медицинская процедура. Руки уже выкрутили и сцепили под тонкой перемычкой сиденья за поясницей. Грудину прижали, голову зафиксировали стальной распоркой за подбородок, пасть практически без труда раскрыли «лягушкой». Слабые челюсти… Нет, все еще убьют, если открыть; все еще. Но… Обычно даже рычагом растягивать их жевательную мышцу довольно неприятно. Иногда кажется, что скорее железка сломается, чем челюсть поддастся. В сравнении со всем предыдущим опытом, эта пасть поддалась, как крышка шкатулки на разболтанных шарнирах. Господи, хоть бы не сдохла до транзакции, а… Пора надевать наушники. Пока тварь приводили в положение, она молчала, но скоро уже начнется. Она уже не дышала надорвано, как в первую их встречу, не упрашивала отпустить, не строила слезящиеся страдальческие глаза и берегла свои жалостливые истории для кого-то в будущем. Но при этом — почти не сопротивлялась. Не помогала, но не рвалась, как из-под топора. Интересно, слишком устала? Или просто думает, что теперь, как в тот раз, просто посмотрят и отпустят. — Так, приятель. — Не очень приятно говорить в наушниках, не слыша себя, идя лишь на поводу у узнаваемой интенсивности колебаний связок. Интересно, насколько странно он звучит со стороны? Твари никогда не комментируют. — Сейчас для начала будем все тебе снимать. Покажи, что у тебя тут? Тсс, не сопротивляйся, расслабься. Я не хочу порвать тебе губу. «Тебе, возможно, этими губами еще работать», — мысленно добавляет он. В любом случае, если тварь и понимает его, она не подает виду. Она смотрит в человека пустыми и тупыми глазами аллигатора, которому отрубили челюсти и теперь бросили помирать на газон в бессильной тупой злости. Этот крокодил бы не усомнился и на секунду, прежде чем утащить за шею на дно. Болезненно-смазливое лицо, больше похожее на маску смерти, только усиливает эффект. Неумелый макет вкусного червячка на спинном плавнике рыбы-удильщика. Зловещая красота, которая может показаться привлекательной только в полумраке. При свете дня это лишь выпотрошенная кожа, ожидающая команды, чтобы собраться в новое выражение. Заготовленное ровное полотно савана. Они научились выживать на социальных инстинктах людей. Они так хороши в имитации… Что, впрочем, не значит, что они лишены дара ощущать. Спэрроу не может не провести большим пальцем от кончика подбородка до самого горла и ниже — до окантовки ключиц. Легко, почти бережно. Бархатная кожа, переполосованная бордовыми полосами от стальных ошейников. Будет ли еще шанс ее восстановить? — Тебе сейчас будет больно, никто не спорит, но удивительным образом именно в твоем случае после процедуры ты себя будешь чувствовать лучше. Понял? — Едва ли. Взгляд такой же пустой. Может, оно сейчас где-то глубоко в своем мире, заперлось у себя в мозгу до следующей попытки кого-нибудь разжалобить и убить. — Тааак… Давай начнем с приятной части. Ее ты знаешь. Поднимай язык. Спэрроу демонстративно поднимает стальную двузубчатую вилку на уровень глаз существа, показывая. И тварь ей тоже не сопротивляется. «Боже, что ж ты жрал-то там, что тебе это нравится…» Пока машина заливает суррогат в подъязычную вену, можно подготовить инструменты. Никто никогда не говорил, что — как насмешливо называли — «венчание» любимая процедура хоть для кого-то. Тварь орет, как в последний раз, люди вокруг глохнут и сутки не могут послушать музыку — приятного здесь как в походе к ветеринару: животное в стрессе, тебе неуютно, если что пойдет не так — виноватый всегда ты. Но не ходить хуже. Поэтому и венчать приходилось каждую тварь. Так… Теперь надо крюком подцепить верхнюю губу вот здесь… Отлично. Видны крепежи старой скобы. Идеально. Будет сопротивляться — придется накалывать, но пока без этого. Может не зажить быстро, а на лице лучше отметин не оставлять. Н-да, пиздец, тут, конечно. — Да у тебя тут просто все разбито… Я и забыл уже, как оно там выглядело… Или стало хуже? — Бормочет, не понимая, к кому и с какой громкостью обращается. — Я не понимаю, почему оно еще само не отвалилось… Я на что цеплять-то все буду? Ах ты бедолага, что с твоей челюстью-то делать? Похоже, снимать сейчас будем вместе с зубами… Так, нахрен пока. Стягивает наушники с демонстративным вызовом. — Сначала рентген. Что? Да я ебу. Я тут в госпредприятии, что ли, за каждый чих выписывать разрешение? Тащи сюда сканер, сейчас кость будем смотреть. А тебе чего? На, смотри. Еще вопросы есть? Думаешь, на это хоть один шуруп сядет? Хватит пререкаться, все, я старше, я здесь дольше — я лучше знаю. Идите, давайте, готовьте мне все для рентгена. Вроде получилось всех построить. Спэрроу сбрасывает вниз плавный взгляд человека, чья добродетель никогда не будет оценена по достоинству. Достает иглу из-под совершенно безучастного языка, прекращая внутривенную подкормку. Теперь точно должен пережить. — Я дал больше, чем дают обычно, но не трать пока материал на заживление, окей? — слова ухнули как в бездну. Ни малейшего признака интеллекта за этими пустыми глазами, как у мертвой собаки. Но они распознают речь, они ее понимают. Они даже умеют подчиняться командам. А в самом начале, когда они пытаются убедить, что их поймали по ошибке, с ними еще даже можно поболтать. Иногда можно даже на минуту притвориться, что начинаешь сомневаться, и тогда они будут говорить с тобой чуть дольше… Спэрроу опять ведет самыми кончиками пальцев по бороздам на горле. Впрочем, кажется, они уже выглядят лучше, чем в первый день. Спокойно ли твари допускать человека трогать себя за горло? Она же совсем не дергается. Подумать только, какие-то люди столько бабок отваливают, чтобы подержать их вот так, за горло. Даже просто потрогать. А он просто может протянуть руку и еще и получить за это зарплату. Почти нежно проводит вдоль стыка нижней челюсти с шеей, расчерчивая от уха до уха. У них тут так же чувствительно как у людей? Нет, не понять… За глазами полная пустота. Может, они вообще имитируют любые физические ощущения, если это не касается их челюстей? Потому что вот на челюстях они орут всегда, да, и вполне искренне. И могут даже сдохнуть от болевого шока, если недокормить. Но на всем остальном теле… Если вот так провести ланцетом от плечевого сустава по внутренней стороне вывернутых рук почти до самого запястья… Не давя, не вспарывая, просто провести чем-то острым, холодным. Человек содрогнется. В такой ситуации, скорее, дернется, вскрикнет. Нет, этот замер, как тупая ящерица на камне. Что угодно можно делать, пока не травмируешь зубы. «Знаешь, иногда возникает чувство, что тебя можно проткнуть насквозь, ввести лезвие через пупок и вытащить через позвоночник — и ты все равно не почувствуешь» — так хочется сказать, но он не говорит; это было бы неправильно. Да и вообще, зачем пугать? Если вдруг решит, что хотят вспарывать — наверняка начнет вырываться. А так хорошо сидит, не шевелится. «Даже если я сейчас сомну тебе трахею — ты не умрешь. Но почувствуешь ли? Наверное, почувствуешь. Поймешь, что анатомический порядок нарушен. Но будет ли тебе больно в том же смысле, в каком больно было бы человеку? Вы очень странные. И никогда не разговариваете в неволе, если только не пытаетесь манипулировать. Как бы я хотел, чтобы хоть однажды, хоть один из вас рассказал мне, с чем я, черт возьми, работаю четверть жизни». Этот совсем не сопротивлялся. Губы не напрягались ни когда их цепляли крюком, ни когда теперь вот аккуратно поддевают мизинцем с другой стороны, стараясь не беспокоить ткани верхней челюсти. «Лягушка», распиравшая зубы, не издала ни единого жалобного квака от попытки сократить мышцы. Марионетка, оставленная отдыхать перед представлением в сундуке. Только механические глаза следят с ровной угрожающей пристальностью тупой хищной рыбы. Можно представить, как это существо с точно такой же грацией смирившегося куска тряпки заламывали где-то там. Или на резкие движения реакция другая? «Совсем не защищаешься, да? Думаешь, что в этот раз будет, как тогда…» Действительно ведь жалко. Наверняка ведь даже не понимает, где он и что с ним будет. Хотя… переживают ли они так же за свои судьбы, как люди? Они выглядят такими пустыми, когда не просятся отпустить. Когда не насилуют самую, наверное, драгоценную из всех людских эмоций — сострадание. Они делают ее наказуемой. Разве это вообще справедливо? Как можно наказывать человека за сострадание? Как природа могла сотворить нечто настолько… идеально аморальное? — Видит бог, приятель. Если бы я знал, как тебя лучше подготовить к процедуре, я бы подготовил. Никакого желания быть садистом. Но я понятия не имею, как вам помогать в таких ситуациях. Главное, не проявлять сострадания больше, чем может поместиться в уютном загоне безопасных рамок.