Голодный

Наутро тварь валялась, привязанная, как собака, во дворе; зажатая между земляной кучей и стеной серой коробки гаража, она забилась туда, насколько могла, разрыв себе за ночь некое подобие углубления в медленно твердеющей от наступающих холодов земле. Она свернулась в этой яме, как змея в канаве у дороги, недвижимая и чуткая к каждому шагу каждой живой души. Она прятала свое тело от солнца, насколько могла, и ждала. Светило уже перевалило за свое равноденствие. Теперь оно висит низко, лишь походя гладит землю своей небрежной манерой. Не зарывает пальцы в песок и травы, как при остервенелом августе. Августовское солнце хватает, скручивает, норовит содрать кожу с живых равно как с мертвых, это солнце ос и шершней, засухи и всепроникающих золотоносных стрел сладкоголосого бога. Сегодняшнее солнце — его равнодушный двойник. Оно неприятно гладит своими когтями спину, прогоняет через позвоночник изматывающие импульсы, но, в целом, щадит. И щадит незаслуженно. Тварь следовало выбросить лицом вверх под полуденное летнее солнце, распять, раскрывая грудную клетку и живот, заставить смотреть на золотой небесный диск. Заставить упрашивать отпустить, стенать и рваться. И, наконец, — замереть в сломленном покорном ожидании дозволения оставить свою жизнь при себе. А затем бросить в железный ящик — и каждый день открывать его дверь нараспашку — и снова заставлять упрашивать и упрашивать не вытаскивать под раскаленное солнце. Плевать сверху, бить тяжелой подошвой по лицу и заставлять, заставлять проходить через один и тот же ритуал. Молить, молить и молить человека о том, чтобы сохранил жизнь. И каждый раз действительно получать эту жизнь в ответ. Дрянь никогда не раскается. Да ей и не за что, Кайт знал. Но она поймет. О, она прекрасно поймет смысл послания. Как-то слишком рано еще, чтобы чувства проснулись. Нет, утро-то не раннее и вообще не утро, если честно; но для человека, легшего в постель часов пять назад — самая настоящая заря. — Стоут сказал, — начал Кайт, продираясь через сонную хрипоту, — что вчера уже что-то с тебя взял и, в целом, из практических соображений трогать тебя особого смысла, может, и нет. Говорил, что один человек это не так много, а ты... Эй, ветошь, ну я к кому обращаюсь? — Что спал ночью, что не спал... С другой стороны, усталость как-то преисполнила сердце стоицизмом и философией. Вдвоем они даже набрасывают незлую усмешку на жестокие губы человека, как узду на коня. Создание не то что голову не повернуло в ответ на слова, оно даже не шевельнулось. Лежало застреленной антилопой посреди разрытой земли. — Ну ветошь. — Еще полградуса, и это будет уже нежно.—- Прикинулся шлангом и, типа, все. Да что ты в самом... — Вырывает из своей груди короткий голубь вздоха, устремляющийся к небу облачком пара. — А что, ночью заморозки были уже, что ли? Не расскажешь? Замерз? — Нет, не ответит. Можно даже не пытаться, для него тварь рта не открывает. Кайт скребет глаз кевларом перчатки. — Ммм... Я встал минут двадцать назад, ветошь. Давай, начинай меня убалтывать, пока я еще не совсем вспомнил вчерашний день. Пока я еще психологически уязвимый. — Неверный, ленивый, шаг вперед. — Что ты там Стоуту... М... Денег мне предложи. Или там поплачь, поной, поскачи на одной ноге... Что ты там этому дураку несчастному показывал, чтобы рассказать, как ты тут мучаешься? Разжалобь меня. Я ж ведь сейчас проснусь — и тебе пизда. Слова попадали, как камни в воду. Таким же тоном можно упрашивать покойника сделать последнее одолжение и постирать за собой простыни. Перед Кайтом лежит совершенное в своей безжизненности тело; настолько убитое мясо, что его даже можно было бы попробовать купить, не надорвав карман. — Даже не пытаешься... Ну или расскажи мне что-нибудь, сказку какую-то. — Еще один неверный шаг на сближение. — У вас же свои есть, мне бабка рассказывала. И правда ж приятно слушать. Че уж тут... грех-то таить. — Зевота почти выворачивает челюсть наизнанку; очередной шаг натыкается на воздушную стену — ближе точно не стоит в таком состоянии. — Ладно, ветошь. Я говорю, вроде тебя трогать не обязательно, другу я верю. Но сейчас Стоут подойдет — и мы с тобой кое-что все-таки сделаем. А пока давай начнем с простого. Недосып делает иногда добрым: бешенство засыпает позже человека, но и встает заполдень. И как же ему сейчас заслуженно злиться на эту дрянь? Нажралась и легла животом на кучу земли. Буквально как на свободе. Отожралась — и в лежку, где найдет местечко. Во всяких щелях и вентиляциях. То-то потом и случаются сюрпризы... Зверь бежит из-под ружья медленнее, чем недочеловеческое создание вылетело из-под струи воды. Полмгновения назад оно трупом лежало на подмерзшей земле — и вот уже бешеной лисицей рвалось так, будто было согласно оставить позади не пролезающую в стальной обруч голову. Человек не может не расхохотаться. — Ну слава богу. А то уж подумал — не в коня корм пошел. Может, сдох тут за полдня на солнце. Как прозрачное искристое жало, вода догнала его, рвущегося из петли, заставила рвануться в противоположную сторону, перескочить разворошенный за ночь рыхляк, превратившийся в грязевые ручьи. — Да стой уже, куда рвешься. Вода есть вода. Что ты как лис на удавке. Человек знал ответ, но это было весело. Существо обладало изящной прытью, так удобно и безопасно ограниченной стальной цепочкой; смотреть, как оно змеей изгибается, бросаясь то в одну, то в другую сторону, убегая от ледяного напора шланга, было сплошным наслаждением. Вот оно превратилось уже в самую настоящую облезшую помойную крысу на грани решения ценой лапы вырваться из капкана. О, если бы дело было только в лапе... Твареныш бы уже давно отгрыз себе любой кусок тела, чтобы только преодолеть заповедный периметр. Как же оно боится воды. Как же оно мечется. И Кайт пропустил момент, в который утилитарная процедура превратилась в водный тир. А оно рвалось, рвалось и рвалось, со все большим надрывом раздирая шею, отчаянно бросая тело то в одну, то в другую сторону, все меньше и меньше считаясь с длиной цепи. — Не перегнул? — осведомился Кайт у подошедшего Стоута даже с какой-то тревогой в голосе. А тварь собралась в комок посреди лужи, подтягивая к себе конечности. Это открытое пространство не было ее другом, стены больше не защищали. Мелкая живность, еще не ушедшая на зимний сон, копошилась под коростой потвердевшей, готовой скоро уйти под снег травы. Это пространство жизни, и оно его не приветствовало. О нет, оно топорщилось и каждым своим дуновением желало прогнать вон, обратно в темную нору, где тяжелые стены могли быть надежной защитой хотя бы от этой враждебной силы, которая точно так же потешалась над существом. Над тем, как его царапает солнце, над тем, как вода стекала с волос ему за шиворот, и как ему хотелось лечь и покатиться, выстелиться змеей и поваляться, как кобыле в сене, лишь бы прекратить это мокрое болезненное движение по телу. Проблема заключалась лишь в том, что на земле тоже была вода. — Кайт. Кайт, стой. Он бросится на тебя. И это было правдой. Еще пары шагов вперед хватило бы, чтобы в зоне досягаемости оказались колени... А где колени — там на землю падает и голова, открывая незащищенное лицо. Всего лишь пара шагов. Незваный человек останавливается, сплевывает и отходит за самым удобным и валидным аргументом. Хищно каркает магазин, защелкиваемый в паз; зловещий клекот свинцовой воли, которую люди успели развить за свою историю. Действительно лучший аргумент. Ты не споришь с человеком с оружием. С таким не спорят. Такого обходят. Но стальная змея, увивавшаяся по шее, не даст обойти. — Он думает, ты его убьешь. Незваный человек раздраженно скалит то, что природа дала его виду вместо зубов. Можно ли сказать, что длиной стволов люди пытаются компенсировать размер недоразвитых зубов? Существо туже подбирается в луже грязи, будто нарочно подтверждает, что бросится к горлу, как только будет преодолено критическое расстояние. — Слушай внимательно. — Бросает слова с таким усилием, что вода от их падения покрывается рябью. — Я не буду тебя убивать. Понял? Хоть ты этого и заслуживаешь, но я пристрелю тебя разве что в целях самообороны. Если мне не придется обороняться, ты будешь жить. Уже чуть менее, но все еще голодное существо не двигается, не мигает. Лишь простреливает своими бронебойными липкими зрачками, будто пытаясь приколотить к месту. Полуголодное. — Он верит, — после паузы медленно констатирует Стоут. А Кайт верит Стоуту. — Вот и славно. — Человек смело делает шаг вперед, что совершенно не нравится напряженному мокрому созданию. Но оно пока не нападало, удерживаемое удавкой наброшенного слова. В конце концов, ты не споришь с человеком с оружием. Уж если живая природа и могла в милосердии своем одарить существо каким-то уроком, то вот он этот урок и есть: отступи и беги, если можешь; ляг и замри — если не можешь. — Но ты все-таки мог бы меня и сам попросить не убивать. А? Думаешь, я слишком бессердечен, чтобы меня о чем-то упрашивать? Но ты ведь даже не проверил ни разу. Как ты заламывал голос, как ты пел на все лады, что бедный парень, которому дали все инструкции, решил их нарушить? Мокрые ледяные губы подернулись сладковатой улыбкой и пропустили наружу мягкие слова, которые не могут быть исторгнуты из такого холодно-ледяного, жалобно зажавшегося к стене тела. Мягкие, ровные, крадущиеся, как полуночная кошка. — Я понимаю месть, — примирительно заметили эти губы, надувая слова, как мыльные пузыри. — Пустите мальчишку самого спросить меня за своего товарища. По крайней мере, в этом будет удовлетворение, он потерял своего друга и пусть ищет у меня мести за него. Вас двоих я не трогал. — Хорош подманивать молодняк. Мы твой молодняк не трогаем. Сегодня впервые поспал в постели, а не на полу. Бледный рот задумчиво прикрылся в ответ. Это были удачные слова. Коршун несколько секунд рассматривал гадюку, прежде чем полудовольно полуусмехнуться: — Ну, это можно считать за начало. Раздевайся. — Он как будто еще планировал пояснить, для каких целей, но осекся, сплюнув вместо этого что-то более подходящее: — Эти вещи принадлежат не тебе. Существо ничего не ответило. Только принялось плавно выскальзывать из трофейных джинсов, бросив один полупрозрачный взгляд на приближающегося второго человека. Тот лишь как-то странно хохотнул в ответ. — Что? — Ничего, он явно неправильно тебя понял. Хотя... — Прищур быстро стреляет в друга. — Может, не вполне неправильно. Создание больше не предлагает никого позвать, кажется, целиком удовлетворенное таким поворотом. Что же, резон у него есть — никто не будет раздевать, чтобы пристрелить. Оно вытекает из своей мокрой одежды, ласкаясь к земле, выбираясь на относительную возвышенность, подальше от воды. Непозволительно легко для того, кто ходит на двух ногах, обнажает пружинистые бедра, норовящие прорвать ровную кожу тазовые косточки; оно даже не пытается прикрыть легший на внутреннюю сторону бедра член. Без малейшей тени беспокойства раскрывает себя перед взглядами, укладывая себя брюхом вверх, как готовая быть выпотрошенной рыба. И лишь продолжает упираться в ледяную позднюю траву верхним изгибом позвоночника, держа голову на чутком подъеме. Так гадюка выглядывает из своей норы на незнакомцев. — Неплохо-неплохо. На что-то тебя уже надрессировали, — почти похлопал коршун. — Может, уже начнешь просить тебя отъебать и отъебаться? Горностай на остроты друга не отвечает, лишь дергает краем рта, изучая тело. Ему со всей очевидностью не интересны ни член, ни тазовые кости, ни бедра — ни что угодно еще, что ему так охотно демонстрировали. Он смотрит на живот, расчерчивая глазами, буквально щупает кожу взглядом. — С водой не перегнул. Пойдет. С какой-то затаенной издевкой, его друг медленно опускает подошву на ключицу под горлом и увлекает к земле, закрывая обзор. А горностай продолжает: — Желудок действительно полон. — И плавно обводит носком ботинка упругую боковую линию наружных мышц. Первый удар под ребро выходит примерочным, без амплитуды и лишней силы. Человек не ставит себе целью ломать кости, повредить нужно лишь мягкие ткани. Чуть освоившись после пары калибровочных ударов, носок ботика, наконец, впервые качественно впивается под грудную клетку. — Блюй давай. Давай-давай, возвращай, что у тебя там. Сблевывай все, не стесняйся. Так. Дай ему перевернуться, Кайт. — Вот сейчас я завидую, — клекочет стоящий над грудью коршун. — Я вижу лишь пустую болванку. Это даже не лицо чего-то, у чего есть лобные доли. А тебе вот видно, что там творится в этой черепушке. — Ну, я не вижу за твоей ногой его лица, но могу с уверенностью сказать, что ему не нравится и что ему больно. Давай, отпусти его, дай перевернуться. Коршун пихает в плечо создание, поддевая снизу, помогая перевернуться на бок. Достаточно для того, чтобы удары по желудку можно было наносить прямо, а не разбивая несчастную печень. — Блюй, — наставляет горностай. — Выбора нет, ты знаешь. Удары равномерны и спокойны; в бесчувственное тело, мертвенно смотрящее перед собой глазами дохлой рыбы. Оно не дает ни малейшего ответа ни на один удар; но уже и не предлагает себя. Обмякло, как терзаемая падаль. Только что эта рыба ложилась, предлагая себя к разделке; теперь это уже однозначно разделанная рыба. Она больше не красовалась, не поднимала голову и даже не следила за обидчиками. Пустой мертвый взгляд, устремленный в бесконечность, какой бывает только у тех, кого только что отпустили последние судороги агонии. Звуки ударов пустые, скучные и глухие, будто бьют не человека, а выбивают пыль из ковра. Пустого, ничего не понимающего ковра. Но ведь gutta cavat lapidem. От очередного удара полуголодное существо вдруг дернулось, вскинув голову, рот жалобно приоткрылся, но наружу не вырывается ни звука. — Ничего себе, — присвистывает коршун. — Ты уже готов. Отдавай. — Так собаке велят вернуть палку. Струйка крови вырывается из уголка рта, сливаясь с мутной водой на земле. Нет-нет, в этом нет ничего страшного, напротив — это добрый знак. Значит, что-то удалось вытолкнуть в пищевод. Следующий удар возникает из воздуха лишь спустя время и оставляет после себя временной разрыв, будто на размышления. Растерзанная болью методичного избиения тварь лишь еще раз дергает головой, шире открывая рот. Кажется, не этого она ожидала, когда просили раздеться. Еще одна струйка, смешанная с какой-то неприятной крошкой, течет на землю. Но наконец, она сдается. Мышцы живота волнообразно сокращаются, и горностай милосердно отступает от добычи, даря пространство. Никто не останавливает ее, когда она приподнимается на локте, держа голову низко. Две судороги змеями всползают вверх по позвоночнику, рот наполняется кровью — и язык выталкивает наружу какой-то совершенно отвратительного вида бурый сгусток с темно-голубыми вкраплениями. — Мало, — спокойно объявляет горностай. — У тебя есть еще. Следующий удар шел снизу-вверх, побуждая подняться. — Вставай на четвереньки. Оно совсем перестало сопротивляться. Оно не хотело, чтобы было хуже. По коленно-локтевой бить продуктивнее — гравитация теперь помогала людям. Все, что удавалось поджать, давя на брюхо, выскальзывало в пищевод и давало кровавую струю, холодной ящеркой окрашивающую гибкие, вцепившиеся в ледяную грязь пальцы, руки ниже локтя. — Тебе больно, ты весь дергаешься, — замечает Коршун почти доброжелательно. — Хорош держаться-то за собственные объедки. Во времена бабки вы не так себя вели. — Хохочет. Тварь смехом не отзывается. — Еще не поздно начать умолять, — продолжает хохотать птица. — Давай, попробуй уговорить. На что ты нас купишь? Еще четыре удара выдавливают из нее еще один кусок — неохотно, против воли, он выпадает из разжавшейся челюсти. Ни одна псина так не защищает подобранную в парке булку, как эта гадина — содержимое своего желудка. Она не хочет, как же она ценит свою добычу. Как будто готова сдохнуть — но не отдать. Но оба человека знают, что сдохнуть она еще не готова. Горностай и Коршун. Стоут и Кайт. Оба человека. 1 и 2. Человек Ψ и человек Δ. Человек Δ впивается птичьей хваткой в волосы, и человек Ψ внезапно позволяет, отступая. Может, пользуется предлогом дать ногам отдохнуть от работы. Δ тянет голову вверх, поднимая к солнцу залитое кровью лицо. Бело-красное полотно. Глаза мертвы, как глаза уморенной мухи, но челюсть бессильно дергается в чем-то, что так и хочется назвать спазмами. И вдруг... Вдруг это лицо собирается в какую-то отчаянную маску боли, зрачки расширяются, будто небеса проглотили все солнце. — Пожалуйста! Пожалуйста, блядь, больно! — оно кричит почти навзрыд. — Больно, сука! Хватит! Больно! Сердце пропускает удар в груди. И все-таки, оно умоляет. — Отдавай, — не дернув и мускулом, мотает головой человек Ψ, но Кайт видит, как у Стоута расширились зрачки. Всем приятно видеть тварь, ползающую на коленях за милостью человека. Δ отшвыривает жертву за волосы, чтобы горностай мог продолжить терзать мясо. Природа безучастна, природа не вмешивается, она не сострадает жертве и уж совсем не сочувствует падали, которую выволокли на свет. Горностаи, коршуны, волки, лисы и медведи — хищники рвали на этом лоне свою добычу миллионы лет. Не было бы смысла мешать им теперь. Его снова бьют. Не режут, не пытают электричеством, не вырывают ногти или зубы — ничего удивительного и противоестественного. Методично выдавливают через рот содержимое желудка, пока очередной комок не падает на землю. Δ снова ставит жертву на колени. — Пожалуйста! — игрушечно орет мертвечина. — Блядь, сколько можно! Там не столько, не столько! Там мало! Я ничего с этим не сделаю! Это минимальная подушка безопасности! Отпустите, блядь! Вы меня уже чуть не убили случайно один раз! Хватит уже издеваться! — Оно плачет. — Ну не убили же, — со смехом возражает Δ, снова отбрасывая его; Ψ тяжело дышит, не спеша заносить ногу для удара. И вдруг — о чудо. Вся спина снова изгибается спазмом, прогоняя через тело волны: одну, другую, третью... на шестой, изо рта выливается поток крови с плотью. Тварь сдалась. Она дала забрать у себя изо рта добычу. Она отдала все, что было, сдала свою «подушку безопасности». «Все, я соглашаюсь на условия» — выжидающий взгляд, выискивающий ответ на капитуляцию, цепкий, лезущий прямо в душу. Минута, когда все трое могут перевести дух. Ψ и Δ переглядываются в неуверенности. Радужки обоих скрыты затмением широких зрачков. И какой-то первобытный дикий договор заключается в этом взгляде. Ψ бьет сам. Δ отступает перевести дух. Как будто бы что-то получается еще выдавить, но, если честно, никто уже не уверен, достают ли они все еще остатки Марка, или это уже его собственная кровь. — Умоляй. Умоляй так, чтобы я поверил. Чтобы я решил, что пацан сдох не совсем по-идиотски. Убеди меня, что ты действительно такой хороший актер. — Что вам еще надо услышать? Вы забираете больше, чем я взял! Пожалуйста, отпустите меня назад, отпустите меня в то место, где я был до этого! Вы насмерть меня забьете! Мне больно! Пристрелите! Пристрелите, но только не надо продолжать! — Стой, - коршун кладет слово, прерывая поток. Лицо твари снова выравнивается, как выравнивается гладь воды, лишь только стоит перестать ее беспокоить. — Стой. Нет. Не так. Не так... Давай-ка лучше.. зови меня Хозяином. — Хозяин? — сладко прожевывает создание, мгновенно потеряв где-то из голоса все слезы, внимательно вглядываясь в глаза, словно перезаключая договор, выкручивая новый регистр. За это за них и платят такие безумные бабки... — Да, пойдет. Тварь больше не стоит на четвереньках. Она садится на колени, возле самой ноги, почти трогательно заглядывая снизу вверх, но трогать не смеет. Запоздало Кайт понимает, что одного рывка ей будет достаточно, чтобы откусить лицо, и рука сама судорожно тянется к шокеру на поясе, несмотря на пистолет в руке. Он напуган тем, насколько забылся. Но существо не атакует. — Хозяин, сохраните мне жизнь. Я буду благодарен. Я умею ценить милосердие. Все-таки, Вы меня не убили до этого. Все-таки, Вы сохраняли мне жизнь. Значит, есть что-то, что я могу предложить. Я могу предложить и больше. Только не убивайте, Вы держите в ру... — Раздвинь колени, — он вводит фразу в поток слов, как стальной стержень. Тварь закрывает рот, словно объявляя «так мы не договаривались». — Блядь, да не буду я туда с ноги бить! — И прибавляет под нос. — Сам же потом спать не смогу. «Ладно». И подчиняется. Разводит ноги, открывая уязвимый пах. Уязвимый даже для таких тварей. Чтобы Кайт придавил яички и член тяжелой резиновой подошвой, приспособленной, вообще-то, для активного горного туризма, а не соприкосновения с чувствующим телом. Человек старается не раздавить. Честно не хочет нанести лишнего ущерба, но расчет силы дается с трудом. Тварь в ногах терпит, тварь в ногах считает, что так выкупает себя от продолжения побоев и что сделка честная. Зато человек может чувствовать себя в полной безопасности. Из такого положения к его лицу снизу точно не прыгнут. — Только не убивайте, — продолжает существо с момента, где остановилось. — Вы держите в руках мою душу. Мне ведь тоже больно. Я боюсь побоев. — Создание плавно двигает бедрами и у человека перехватывает дыхание. — Но я могу пойти на многое, чтобы больно больше не было. — И снова плавное волнообразное движение бедер, от которого у Кайта слабеют пальцы. Он почти роняет пистолет и ужасается этому факту. Существо под его ногой словно трахает это странное единение человеческого сапога и земли. Человека и природы. Две практически в равной степени враждебные сущности. И смотрит ровно в глаза. — Я бы поцеловал Ваше колено, если бы знал, что это спасет от продолжения. Догадываюсь, что восторгов это может не вызвать. Но я бы прижался к нему губами, выпрашивая пощады. — Человек не может выдавить и слова из спазматически пережатого горла. — О, я бы унижался даже больше ради одного только обещания, что больше со мной так не будут обращаться. У всех есть пределы. Я согласен почти на все — только не надо больше таких испытаний. Меня можно трогать голыми руками. Мне все равно. Просто не бейте так больше, Хозяин. Я послужу так, как скажете. Медленно, как листок льнет к стволу дерева от легкого бриза, полуголодное создание качнулось вперед, опуская голову. Выгибая позвоночник, медленно, давая человеку все время мира определиться, хочет ли он этой близости. Но человек молчит. Его радужка перекрыта зрачком, его горло стиснуто в тисках, вся кровь ушла в член. Человеку нравятся мольбы, нравятся унижения, нравится причинять боль и — ощущать потенциальную власть принести в руках пригоршни совсем невыносимой боли. И тварь медленно касается кончиком языка его колена. Длинным, гибким языком проводит вверх, собирая пыль и какие-то крошки. Ей это не важно. Важно только, что дозволяют. Язык, губы, осторожные прикосновения деликатных пальцев с внутренней стороны, где коленная чашечка не прикрывает нервы и сосуды. Тяжелые толстые слои одежды не пускают слишком навязчиво, но и факт прикосновения они не скрывают. Существо ощущает это по неустойчивости ноги, она подрагивает. — Покажи мне... си-шир, — давит человек через пережатое горло, через одышку. - Или... как вы это называете. Существо поднимает на него задумчивое лицо. Впервые Кайту кажется: он понимает, что там происходит, там, на той стороне этого мертвецкого тупого лица. Бледные тонкие губы приоткрываются медленно, образуя тонкую щель. И извлекают звук. Звук начинается низко, поднимаясь, как график экспоненты, подлетая к хрустальному звону у самого неба. Почти птичий свист. Нарастающий и нарастающий, заостряющийся, как лезвие, вспарывающий воздух, способный лететь на километры. Так кричат в горах улары. И тут - хриплый сброс, обрыв. Выстрел совершил Стоут.