Голодный

Он не целился ему в голову. Он не целился вообще ни в кого, если честно; он не хотел задеть ни единой живой души. Он просто хотел... отрезвить, что ли? Он не успел бы подойти, он не успел бы откинуть, оттащить. Он не успел бы даже окликнуть так, чтобы осталось время на реакцию. Но пуля. Пуля могла испугать. Она просвистела где-то над ее головой, не задев и не причинив вреда, ведь Стоут этого не хотел. Тварь замерла, безошибочно понимая намек, может, даже раскаиваясь за свою продиктованную минутной отчаянной ненавистью попытку. Стоут не знал, он не видел ее глаз. Видит их Кайт, но это не имеет значения, Кайт бы ничего не понял так же, как он совершенно не понимал, что происходило, секунду назад. А Стоуту с его позиции не видно. Есть ли в этих глазах теперь страх? Осознание? Злость? Обида? Он слишком завис, залип, застрял за зрелищем. Не должен был. Еще секунд десять, и он бы потерял друга. Лицо Кайта разбилось о выражение абсолютной потерянности и дезориентации, пелена очарования спала. Еще бы пара секунд — пара секунд! — и все бы закончилось кровавым фонтаном. И в этот растянувшийся на два года момент он мучительно наблюдал, кто же теперь и как среагирует первым. Первой поняла намек ветала — длинные пальцы медленно разжались, выпуская ногу человека, так услужливо поставившего себя самого в позу неустойчивого равновесия. С ними никогда нельзя падать. И если бы не этот сладострастный жест, если бы не эти ласкающие трепетные движения рук вокруг колена — Стоут, может, тоже очнулся бы слишком поздно. Но хватка у колена все еще достаточно отрезвляюща, чтобы пришло своевременное, хоть и позднее, осознание. Все-таки Стоут еще не совсем тронулся умом. Пока еще рано. Они красивы. Не как мужчины или женщины, — а некой своей смутной прелестью, которую можно прочувствовать только переступив какой-то низкий, но заточенный под освежевание души порожек природного страха. Наверное, так первобытный человек мог оценить всю грацию саблезубой кошки лишь за минуту до того, как стянуть с нее шкуру на мантию жреца. Да, тварь красива, изящна, ловка. Даже в этом изломанном теле она прекрасна. А может, и не «даже» никакое, а «особенно». Легко себе представить, почему за одну веталу публика была готова платить, несмотря на то, что содержать их и тяжело, и опасно, а заканчивается все тем, что недолговечна оказывается или сама ветала, или ее владелец. Для Кайта оцепенение завершилось с медленно отпрянувшим от его ног существом. Оно первое поняло намек и оно первым спешило показать, что второго предупредительного — в голову — не запрашивает. Кайт отмер вторым, наотмашь ударяя ботинком в как будто нарочно подставленное лицо и отскакивая, как от кипятка. Понял, тоже все понял. Понял, что чуть не умер. Он хватал ртом воздух, седлая охватывающую панику, и Стоут его пока не тревожил. Ему тоже требовалось время, чтобы окончательно осознать, какой идиотизм чуть не случился. «На что ты нас купишь?» — это ты спрашивал его, друг. Да вот на это. На это они покупают. За это за них и платят. В том числе. За то, что они такие. За то, что умеют вот так. — Выпрямился, блядь! — Кайт обуздывает ужас яростью. — Выпрямился! И снова бьет. Теперь запечатанным в кевлар кулаком. Стоут лишь медленно моргает — ничего страшного... Не сломает. У них плотные фронтальные кости черепа, не пробьет. Глупо было бы не преподать этой штуке урок после такого трюка. Кайт избивал, как избивал бы другого человека — с хваткой рукой за плечо, чтобы тело не отлетело на траву, потеряв равновесие, второй — наотмашь, от самой грудины набирая амплитуду, бил. Тварь не жаловалась, больше не причитала. Но, кажется, приглушенно ныла. Но не чтобы разжалобить; она уже просто так ныла. Потому что больно и потому что только что стали делать еще больнее. Но сопротивляться не решалась. И правильно поступала, кажется, с первой волной гнева они вдвоем справились — Кайт зло швырнул на траву безвольное тело, все более и более жадно вгрызаясь ртом в воздух, запивая свежим ветром страх, злость и усталость. «Но правда ведь красивые» — так Стоут отстраненно шагал взглядом по лестнице ребер под натянутой вслед за изогнувшимся хребтом кожей. Тело человека отражает его жизнь, его можно читать, как бортовой журнал: пловец, айтишник, задира, белоручка, пианист, наркоман — все прописано в коже, мышцах, слое жирка, постановке пальцев, мозолях и текстуре кожи. Тяжелое детство, разбойная юность, подростковая суицидальность... У них — нет. Их тела не дневник, это заводная игрушка, которую они подгоняют шестерня к шестерне. Они не могут позволить себе мускулатуры ни больше, ни меньше, чем необходимо, чтобы управиться с собственным весом, чтобы уметь быстро выбросить свое тело вперед или плавно утянуть в какую-нибудь незаметную щель между стеной и ящиком... Мышцы слишком прожорливы для них, а излишества прокормить тяжело. Твари не надо учиться «слушать свое тело», она подчиняет его себе рабски. Оно превращено в капсулу по доставке прожорливой глотки к живому мясу; но боже мой, оно совершенно не умеет сидеть на цепи. Они совершенно не знают, как быть в неволе. Стоут отстраненно смотрит на то, как Кайт с сочащимся брезгливостью восхищением приподнимает от травы носком ботинка залитое кровью лицо. Морду абсолютно ненавидящей бешеной собаки, которую он не способен углядеть за маской совершенной гладкой, как скатерть на поминках, кожей лица. Кайт этого не может считать. Лишь ласкает взглядом подаренное небесным болезненным высям лицо с яростью, граничащей с вожделением. Или вожделением, переходящим в ярость. Наверное, так муж забивает насмерть пойманную с любовником жену. В роли любовника — жажда жить, жажда жрать. Стоут ведет в уме учет потерь: Кайт разбил кожу на лице, сломал нос... Стоут надеялся, что не выбил зубы, хоть и не должен был. Посадка зубов у тварей очень прочная; нет, простой человек не должен был повредить посадке костей какими-то ударами кулаком. Не отбойный же молоток. А в висок Кайт не метит — значит, уже сориентировался, не хочет выбить глаз. Это Стоута успокаивало; значит, друг понимает, где находится, ситуация под контролем. Просто отводит душу. Пускай. Потому что подходить и вмешиваться не хотелось, Стоут даже за деньги не хотел бы сейчас приближаться к этой сцене, сам не зная, почему. Молча и опустошенно он смотрел, как, отдышавшись, коршун склоняется, чтобы подобрать с травы серебряный хвост цепи и вздернуть существо на колени. Оно не хочет, но и не сопротивляется. Боится сделать хуже. И это правильно. «Если будет совсем пиздец — я вмешаюсь, — дает себе успокаивающий отчет Стоут. — А пока сам знает, за что получает». Да, они очень красивые. Даже это обвисшее на цепи тело. Но скрытные; зачем только повылезали из своих нор, если на свету они как скорпионы на жестяной тарелке? Они ведь совсем не умеют на такой тарелке сидеть... Недолговечные в неволе, тяжелые в содержании; безумно дорогие трофеи. Но теперь уж vae victics. Certe, vae victis. Ни у кого из них тут и в жизни не могло быть шансов заиметь такую; эта пара месяцев перед сбытом — самое близкое, что дано ловцам. И этого уже в сотни раз больше, чем то, что Стоут видел в «муравейнике». А как их держат те, кто может себе позволить? Как ветала сидит по ту сторону сделки? Дерет пергаментной шеей изо дня в день свою цепь? Ходит из угла в угол по клетке? Если бы кто-то заплатил Стоуту за консультацию, он бы советовал хранить их в небольших бетонных ящиках, так они дольше живут; чем меньше помещение — тем ветале легче в нем справляться. Может, кому-то и платили за такие консультации и кто-то уже советовал. Очевидная, на самом деле, идея. Может, она уже и превратилась в common knowledge. У Стоута не было шансов знать. — Тебе больно? — Больно, — отвечает бесцветно, но моментально. Стоут едва-едва усмехается. Все-таки, Кайт его треснул. Снова бьют в лицо. — Хочешь, чтобы все прекратилось? — Хочу. Снова бьют. — Проси прекратить. — Пожалуйста, прекрати. Это больше не слезливый умоляющий голос, зарывающийся в глубины человеческой эмпатии. Так можно было бы допрашивать генератор голоса. Тварь подчинялась — но больше ничего для себя не ждала. — Покажи еще раз си-шир. Снова тварь выдавливает из своих легких этот переливистый посвист, доверяя ветру разнести его как можно дальше. И он прерывается на середине, подстреленный, как птица, ударом. Кайт снова требует. Тварь повторяет горловой свист — и снова получает наказание за его использование. И снова. И снова... В этом нет смысла, ветала не может ни отказать, ни избежать наказания за крик. Стоут щурится; он не понимает, чего хочет добиться друг, но пока не мешает. Пока еще ничего криминального не происходит. Но если Кайт скоро сам не успокоится — придется останавливать. Слишком много бьет по голове, с ними так нельзя. Так где же будет сидеть этот тваренок, когда они его отдадут? Снова рвать шею об ошейник? Или так же угрюмо смотреть сквозь закаленное стекло на уже других людей, дожидаясь кормежки? И интересно, заставляют ли их говорить? У них красивые голоса, их слова звенят прилипшими к языку серебряными монетами; их тембр сочится, если надо, с октавы на октаву легко, как плавящееся на солнце масло течет сквозь пальцы сразу в рукав. Из них сложно исторгнуть речь в неволе, но... но ведь возможно. Вот только что Кайт сумел этого добиться даже без особых знаний. Обычно Стоут не видел, чтобы ветала особо разговаривала в неволе; в «муравейнике» она обычно сидит бессловесной тенью самой себя, дожидающейся возможности убраться в темную щель, которой она принадлежит. Такой щели им не давали — и от того они словно заглатывали свои вокальные связки все глубже и глубже с каждым днем. Но в «муравейнике» никто и не позволял проводить с ними больше десятка минут в день. Все. Все. Перебирает уже. Так нельзя. Лицо заживет, но все это не бесплатно для веталы. — Ты ведь понимаешь, что он сейчас зовет на помощь? — Стоут пытается зажать голос в тиски уверенности и спокойствия, стараясь осадить, не осаживая. Но тут же сам холодеет от того, насколько справедливы его слова и насколько большой идиотией было давать этой твари пищать. Оставалось только надеяться на то, что никто, кроме них и лесного зверья, эти крики не слышал. Сложно понять, пришла ли Кайту в голову та же мысль, но он все-таки остановился. Лицо твари разбито, голова подергивается, челюсть дрожит, переживая волны боли. Но человек все еще не удовлетворен своей местью за те пережитые секунды полной уязвимости и ужаса осознания. Понимаемо. — Знаешь, в чем ваш самый большой недостаток? Нельзя ебать в пасть. — Извлекает тяжелый походный нож. — Нельзя и все. Даже если выдрать все зубы, вы, бляди, одной силой мышц кладете конец любой дальнейшей репродуктивной деятельности. Стоут физически ощущает, как тяжелеет собственный взгляд, как тело напрягается. Но все еще не вмешивается. Пока. Только пока. Зависит от того, что Кайт собрался с этим ножом делать. Но потом им точно предстоит серьезный разговор. Долго в неволе они не живут... Тварь должна охотиться. Без охоты они слабеют, холодеют и умирают. Так что срок у них короток и никто не стал бы его тратить на то, чтобы исключительно хвастаться наличием двуногой аквариумной рыбки в приемном кабинете. Веталы прекрасны для использования. В основном именно потому, что их тело не носит на себе следы предыдущего опыта: их можно избивать, душить, резать, выламывать суставы, ебать и спускать во вскрытую трахею, сжигать соски, отрезать в наказание пальцы без мучительного страха безвозвратно изуродовать капиталовложение. Говорят, член в открытом кровавом мясе дыхательного горла становится моментом, когда любой человек ощущает, что вложился не зря. Кайт не раз и не два с изумлением повторял этот тезис, озадаченно качая головой после встречи с очередным покупателем. «Психи ебаные, я уже почти боюсь оставаться с ними тет-а-тет», — фыркал он в свою сигарету с коротким хохотком. Но эта история раз за разом, как навязчивый бумеранг, возвращалась к нему под лицами разных людей, некоторые из которых с блестящими глазами желали на руки уже вторую, а то и третью тварь. Кайт бросает цепь на землю, прижимая тяжелым сапогом. Освобождает себе вторую руку. Тварь смотрит на лезвие неотрывно, но пока не дергается, не вырывается. Надеется, что пугают. Хотел бы Стоут суметь прочитать правду на лице друга так же ясно, как на лице веталы. Правда ли пугает? Или хочет резать? Одно успокаивает — даже если полоснет по горлу, то сразу не убьет, будет время вмешаться. И горностай неуверенно подбирается на своем отдаленном месте, готовясь прыгнуть вперед. Так нельзя. Не для того они тут столько мучились, чтобы прирезать за один день. Горностай не сводит взгляда с лезвия так же верно, как и существо на земле. Одно неверное резкое движение — и придется хватать за руку. Кривя верхнюю губу, Кайт описывал, как кого-то, только избавившегося от тела предыдущей веталы, буквально потряхивало, пока он осуществлял заказ на следующую. Никто из коллег не знал наверняка — да и не их это было дело, — но Кайту казалось, что тот мужик намекал на то, что продал где-то дом, чтобы позволить себе лучший товар. Или... больше товара. По словам этих странных, не с первой веталой сладивших людей, мало что может сравниться с чувством власти над самой живой материей, которое обретаешь, когда возбужденный член проникает в разрез горла под зону вокальной связки. Кто-то советовал сами связки предварительно проткнуть — иначе-де будет орать и совсем уж не эротично хрипеть, пока раскрываешь горло. Иные же, напротив, объясняли в запале, что самый настоящий кайф — делать разрез снизу вверх, потерпеть по началу немного оров, но затем входить в горло по направлению как бы от корпуса к голове, чтобы головка члена выходила в рот из-за гланд, раздвигая мембраны гортани; тогда можно видеть судороги боли на лице, которое, удивительным образом, от них не уродуется, а как будто бы даже хорошеет... От этих судорог щемит сердце и — парадоксально — крепче стоит. А если насильно разжать челюсти — можно смотреть, как сперма выстреливает на свод неба, как кончаешь одновременно и наружу, и внутрь, прижимаясь яйцами куда-то над ключицей к горлу. Кайт протягивает лезвие к лицу существа. Оно больше не смотрит на сталь, оно цепляется за лицо человека так, будто собирается по нему карабкаться. Пытается прочесть: пугают или убивают... Как бы хотел горностай и сам знать ответ. Но пока придерживает свой голос. Человек с ножом разворачивает лезвие плашмя, касаясь металлом нижней губы. Существо на цепи пытается чуть податься назад, избегая пореза, но цепь давит на шею, цепь не дает уйти. И оно замирает. Кайт давит на шею веталы посредством стальной веревки, и даже птица на ветке свидетельствовала бы, что в том, как существо пыталось, но не могло, уйти от грозящего оружия, есть глубинное наслаждение. Тварь терпит, замерев, не производит больше ни звука, ни движения. Ждет. Ждет и горностай. Ждет птица на ветке. Ждет давящая природа вокруг — Лижи. Не заставляя себя ждать и секунды, будто бы уже часами ждавшее команды, существо разлепляет залитые кровью губы. Вязкие ниточки повисают между ними диковинными сталагнатами. Показавшийся кончик языка тоже покрыт сверкающими разводами и Стоут начинает задумываться, а не поторопился ли он с выводами о том, что кулаком выбить зубы ветале нельзя. Может, там уже все и повреждено, что можно. Черт бы тебя побрал, Кайт. Научись дрочить, что ли. Подбородок все еще подрагивает, но язык ровно, почти с богобоязненной нежностью скользит по плоской грани лезвия. Раз, другой — смелеет, подаваясь чуть вперед, утыкаясь верхней губой в кончик стали. Решил, что не пырнут. Не пырнули, но медленно, как движется по циферблату минутная стрелка, повернули, обращая угрожающий гребень стали к живому мясу языка. Существо на земле не замешкалось. Оно все поняло, смышленое, да, над ним теперь издевались, а не просто причиняли боль. И оно безропотно режет собственную плоть, снова и снова проводя языком по острию, бросаясь на него даже с каким-то жаром, словно стараясь слизать с него собственную кровь, пока ее становится все больше и больше — она струится по рту, обнимает струящейся лаской губы и подбородок, собирается в уголках, пока язык раболепно ласкается под металл, будто маленький красный зверек трется о брюхо матери, получая в награду ее красное молоко. Стоуту хотелось бы бросить с насмешкой, считает ли тварь все еще остроумной свою выходку, стоило ли так эскалировать и провоцировать и без того не слишком лояльного Кайта. Но смолчал. Подначивать Кайта настолько же не время, как и осаживать. Человек двинул нож глубже и цепь не позволила уйти от проникновения. Лишь челюсти покорно раздвинулись, спасая зубы от контакта с железом. Высшая форма насилия. Какие же чувства должны возникать теперь в груди у создания, обреченного распахивать рот, без сопротивления пропуская в себя причиняющее боль орудие, управляемое тем, кто больше всего на свете хотел бы вскрыть его сейчас от глотки до паха и оставить медленно подыхать с выпущенными кишками. Затем Стоут и не сходил со своего места — если уж до такого дойдет, он помешает. И если продолжат избивать по голове — помешает. Да. Но он здесь не для того, чтобы мешать заглатывать нож. Рассказывали, что иногда можно кончить даже просто притираясь головкой к мелодичным гибким мебранам изнутри. Иногда — к дыхательному клапану. А иногда одно перетекало в другое и третье. Стоут слышал о нескольких случаях, когда веталы, которых использовали подобным образом из раза в раз, по итогу отказывались восстанавливать себе голос, оставляя безобразную дыру в гортани вместо связок, не желая испытывать их увечье по новой. Дыру в трахее оставить они не могли, но вот обречь себя сознательно на немоту — решались. И Стоут знал, что немые твари быстрее умирают от болевого шока. Может быть, в этом был один из смыслов. — А теперь запрокидывай голову. Кайт задвигает лезвие еще глубже — и твареныш издает задушенное бульканье. Сталь скользит в плоть, как в ножны, пока костяшки кулака не упираются в губы и голова действительно не откидывается назад. Лезвие вошло в горло. Полностью. Не теперь ли пора вмешаться? Кровь льется из уголков рта, пенясь пузырьками. Значит, уже пытается кричать. Значит, больно. Значит — поразили голосовые связки. Не может кричать. Хочет, но не может. Кайт чуть двинул лезвие назад и снова плавно вложил в горло, наслаждаясь мелкими судорогами, простреливающими позвоночник. Но содрогающееся всем телом существо даже не пытается вырываться. Не хочет, видать, распороть себе горло, выдираясь из-под лезвия. А его же, тем временем, со всей очевидностью просто насиловали в горло ножом, не имея возможности безопасно сунуть за щеку то, что сунуть на самом деле хотелось. С каждой фрикцией кровавого орудия существо все колотилось и колотилось, дрожало и дергалось, но не смело сопротивляться. Пускало пузыри собственной крови, но оставалось на месте. — Хм, что-то твердое. Что это у тебя? Что заглотил? Лезвие извлечено наружу, и тварь остается на месте, шокировано дергая челюстью, как выброшенная на берег акула кусает воздух прожорливой пастью. Ветала боялась двинуться, боялась перевернуться, боялась истечь кровью вовне. Она была безопасна, подчинена, дезориентирована, беспомощна — и Стоут это видел. На его взгляд здесь можно было бы и отстать, пусть подумает над тем, чем провинился. — Пасть не закрывай, —предупреждает человек, но создание и не пытается. Как к собаке на прогулке, Кайт уверенно залезает рукой в рот, в разодранное горло. Ему все равно на сопротивление тканей, он расталкивает их, как женщина распихивает содержимое сумочки в поисках ключей. И ключи найдены. Он извлекает наружу что-то алое с белыми проблесками, озадаченно отирает о штанину — кость. — Надо же, кусок ребра. Застрял в глотке, пока блевал, гаденыш? Хорошо, не подавился, а? Хорошо, я его нашел, — усмехается совсем недобро. Лишнее напоминание о том, что было вчера. Лишняя канистра с бензином в огонь вожделеющей ярости. Вот это уже совсем нехорошо. Существо уже не смотрит на своего мучителя. И Стоут с изумлением понимает, что теперь взгляд прикован к нему, молчаливому наблюдателю. Что же ты во мне ищешь, несчастный? Говорят, неважно, насколько ты садист по своей природе — как много министров покупали своим сынкам такую диковинку с мыслью просто поселить в саду под навесом, чтоб бегала — половина сынков довольно скоро обнаруживала себя точно так же с членом у гортани. И сложно сказать, какая статистика у этого безумия в общем потоке. Те, кто приходили к таким финтам, клялись и божились, что оно само рано или поздно наступает. Тварей ослепляли и иногда даже стачивали напильником зубы в ноль, зачастую убивая по незнанию. Но дай ей отожраться разок — и она сама себе вправит вырванное висящее на коже и мышцах запястье. Дай ей отожраться заранее — и можно снять красивую ровную кожу без страха загубить живую душу болевым шоком прямо на своих руках. С ними невозможно не начать вытворять дикие вещи. То ли в шутку, то ли на полном серьезе, Стоут когда-то встречал рекомендацию заводить их в качестве идеального элитного антистресса, канализирующего деструктивную энергию подальше от реальных людей, верно подпитывающего уязвимые стороны эго и эстетически приятного, если заставлять так или иначе двигаться в ограниченном пространстве. Тварь больше не смеет ничего. Она не дергается, не зажимает пасть, не падает на землю. Она сломана. Лишь мучительно содрогается, когда нож снова вкладывается в глотку, выбрасывая наружу порцию кровавой пены. Да когда ты, блядь, уже успокоишься?! — Кайт. Хватит. Убьешь. — И, помолчав, добавляет. - Да брось ты нахуй этот нож. И друг слушает, хоть и не оборачивается. Извлекает что-то, что выглядит сплошным сгустком крови и мяса из горла существа, медленно отводит в сторону и разжимает пальцы, роняя оружие на землю. И становится видно, что рука его дрожит. «Блядь, нам точно предстоит серьезный разговор. Он больше даже еду ему приносить не будет, нахуй. Совсем поехал». — Не двигайся и не закрывай пасть, — рычит он угрожающе утробно. И Стоут понимает, что правильно остановил — убил бы. Это голос человека, который собирался убивать. Но не убьет, горностай подступает на несколько шагов, готовый хватать и оттаскивать. Коршун не закончил. И Стоут чувствует, как дергаются у него колени от желания оттащить за шкирку прямо сейчас. Это неразумно, болезненно, смотреть невозможно. Но им нельзя ссориться на глазах этого твареныша. Ничего, заглот ножа переживет. Благо, не на голодный желудок с ним это вытворяли. Но ебаный же пиздец. Это всегда было в Кайте? Тварь послушно не шевелилась, не сводя глаз со Стоута. Мучительный, прожигающий взгляд, которому невозможно не ответить, должна же быть какая-то грань: — Нет, он тебя не убьет. — И добавляет, подумав секунду. — Делай, как говорят. И она слушается. Она делает. Точнее, не делает. Ничего не делает. Терпит, как и велели. Давай, Кайт. Что ты там хочешь еще доказать? Сворачивайся уже, ептвою мать. Тварь терпит — и Стоут терпит, терпят пока пройдет минута, пока Кайт скользкими от крови и неуклюжими от кевлара пальцами разберется с поясом и ширинкой. И как он это делает? Горностай бы ни за что бы не захотел касаться своего члена в экипировке, да еще и по уши в чьей-то крови. Вот уж как-то не хотелось объединять два мира. Может, Кайту бы и следовало побояться, как бы тварь не подалась сейчас наверх да и не откусила ему главную жизненную ценность. Но на этот раз она была хорошенько придавлена к земле за цепь. Да даже если бы и могла — сейчас уже не посмела бы. Сейчас она хотела покоя и делала все зависящее, чтобы его приблизить. Стоут не мог этого не одобрять — тоже хотел, чтобы друг поскорее разобрался с собой и притушил запал. Здесь они совпадали целиком. А вот заливание мочи в превращенное в фарш горло не одобрять он мог. Но пусть так. На это неприятно смотреть, но это хоть не опасно. Ни для кого. Уже нескрываемо морщась от отвращения, он смотрел на то, как смешанная с кровью моча переливается через щеку и стекает вниз по подбородку и шее. Он бы и не смотрел, если б не боялся, что сейчас Кайт еще что-то выкинет. Хоть за руку оттаскивай, как маленького. Но не хватало им еще и подраться тут. Какое ж блядство... — Ты утром не ссал, что ли? — бросает чуть грубее, чем следовало бы. Уже нет смысла играть в солидарность. — Сколько можно, заканчивай, — требует. Почему кто-то должен это все созерцать? Некоторые еще ведь жрать сегодня собирались. Кайт вытирает кончик о слипшиеся в кровавые сосульки волосы. Сложно даже сказать, что обо что вытирается, но символизм жеста достаточно ясен. Прячет в штаны то, чему и следовало бы там оставаться, отпускает цепь — и медленно отступает, пока тварь провожает его взглядом надрывного облегчения. По своему жалкому выражению она похожа на наколотую на булавку стрекозу, принятую по великому недоразумению за бабочку, но выброшенную-таки, после долгих рассуждений в траву у дороги. Измученную, полумертвую, — но эй — «полумертвый» значит «полуживой». Горностай медленно выдыхает. Все. Слава богу, мудак закончил. Надорванное болью существо молча падает в воду, выпуская изо рта все, смешанное со всем; но зато оно живое. Оно только что видело свою смерть, но та ответила ему нежным шепотом «не в этот раз». Значит, можно немного полежать, приходя в себя, едва двигая губами, как если бы бормоча молитву, облегчающую смерть, которая только что пронеслась мимо; но молитва с уст не сходит, только кровавые комочки. Второй человек медленно приближается, мелко облизывая губы, но это не поступь падальщика, пришедшего на запах издыхающего живого существа. Ветала на него даже не реагирует — этот так не поступает. Этот пусть ходит рядом. Их сроки в неволе, как лучшие новеллы — коротки, но страшно впечатляющи.