Голодный

Они такие красивые, когда валяются на траве изломанные, неправильно изогнутые. С этим ничего нельзя поделать; соврет любой, кто скажет, что не испытал удовлетворения, вколачивая одну такую в землю ногой за шею. Эмоция честная и стыдиться ее не стоит. Зверь испытывает удовольствие, что выдирая добыче печень, что ломая шею своему хищнику. Самые справедливые в мире отношения; протяни же руку, непонятный высокомерный человек, не хитри, будь милосерден в своей честности с правилами. Два человека стояли над законно надломанной фигурой. Она текла изо рта кровью и неловко поджимала под тело руку, неверно загибала шею. Страдая честно и молча, она вызывала лишь сдержанное одобрение запоздалой перелетной птицы на дереве. Птица пела людям о том, что ее птенец так же честно дарил себя предсмертной боли, точно так же запрокидывая голову, когда в гнездо забралась гадюка. Но два человека не придали внимания ее истории и птица улетела, выброшенная в воздух таким же показательно справедливым и честным переходящим на хрип воплем. Подпрыгивают почти все. — Ларк! Держи его! Ты ебнулся?! Ребенок кричит и рвется с крыльца, выкручиваясь из отчаянно хватавших его рук вместе с одеждой, пытаясь выскользнуть из чужой футболки, как ящерица из шкуры, пока его оперативно перехватывают за живот, за руку, за шею, снова за руку, за плечи... — Ларк! Тебе сказали сидеть с ним! — Я услышал выстрел! — пытается перекричать переходящие в рыдания отчаянные звуки молодая половозрелая человеческая особь. — Уведи его, что стоишь? — огрызается Кайт, наконец отводя себя от честной добычи. — Ты нахуя ему все это показываешь? Маленькое существо вытекает из рук, как куница. Держать его все равно что хвататься за бьющий родник. — Так... его не удержишь. — Теперь, пожалуй, что и не удержишь. Ты — нет, — бормочет, напрягаясь той жестокой неуверенностью, которая проистекает только от приготовлений к совершению чего-то чуждого допустимому. А куница все рвется и кричит, и зовет, зовет, зовет, срывая горло. Еще немного и она вместе со слезами выблюет собственное сердце. — Он думает, мы его убили, — плюет отвращением на добычу коршун. — Ларк! Отпускай! Он никуда не денется, он к этой хуете просто хочет. Отпускай, я поймаю. И стоит рукам разжаться, как маленькое существо падает, подкошенное собственной прытью, на крыльцо, перекатывается через ступени, волочится угловатыми коленями по земле и снова подлетает, глухое в своем отчаянии, выбрасывая тело вперед. И сломанная фигура на земле приходит в движение. Она вскидывается на руках, снова показывая небу умытое кровью лицо. Она изгибает позвоночник, устремляя на ребенка затравленный, полный ужаса взгляд, и открывает губы. Кажется, оно хочет что-то крикнуть, или сказать, или снова издать свой нечеловеческих писк, но вместо этого лишь выпускает кровавую пену. Пена идет горлом долгую секунду, пока не заканчивается маленькая захваченная в плен порция воздуха, которую еще не удалось выбить и выжать немым криком минуты назад. Но существо не останавливается, оно вдыхает и снова толкается легкими, вырывая из себя вместо звуков лишь красные пузыри растерзанных вокальных органов. Оно кричит и скулит, выдавая вместо звуков кровавые разводы. Так попавшее в капкан животное просит молодняк бросить его и бежать. И ребенок замирает в нескольких метрах. Задыхается, лицо мокрое, конечности трясутся. Но даже не услышав и звука, он понял смысл послания. Его просят держаться подальше. Его не могут больше защищать. Ему велят не провоцировать, его просят не усугублять. И Стоут видит, что на отчаянный запрос о близости и безопасности ребенку отвечают не только кровавой рвотой. Существо на земле начало плакать в ответ. Да, иногда, когда становится слишком больно, они тоже плачут. Они этого не любят, но он уже видел такое несколько раз. Самое трогательное, что они плачут иногда даже если самих их физически не трогать; Стоут видел, как это иногда происходит, если убить одного на глазах другого. И это было чем-то, что роднило их с людьми, за что им можно было честно сочувствовать. Было, возможно, излишне, что Стоут знал, что некоторые в “Latch” предпочитали, например, не делать с ними ничего на глазах друг у друга. Вроде как чувствовали, будто в этом великодушии был смысл. Для кого-то это стало границей между бытовой жестокостью и нездоровым изуверством. Как будто целить в эмпатию было нарушением джентльменского соглашения. Стоут не имел четкого мнения по этому вопросу, но, скорее, вместе с большинством считал эту логику лицемерным самообманом. В любом случае, сложно сказать, плакало существо в ногах от боли, от страха за детеныша или от страха за себя. Добившись своего, оно снова сжало челюсти, стараясь не отпускать на свободу больше крови. Но она уже не слушалась и текла из-под складки губ, как вязкая слюна у бешеной собаки. Создание смотрело на замершего ребенка застывшими глазами затаившегося гепарда, как будто могло и собиралось броситься наперерез, если он сделает еще хоть шаг вперед. Но только не могло. И оно не дернулось, когда этот обретший новое имя Ларк приблизился к мальчишке сзади, прежде, чем любой из двоих стоящих над ним хищников успел решиться отойти от добычи. Ребенка схватили за руку и оттащили назад, в дом. В тепло. Хотя бы. И тогда существо обреченно-облегченно опускает голову и сочная связшаяся нить повисает с его губ до самой земли. Оно больше не сопротивляется, когда его откидывают ногой обратно на землю, переворачивая на спину. Оно больше ничего не хочет. Оно сообщает всему миру, что устало. — Лежи на спине, — тихо велит горностай. — А то из тебя все вытечет. Молчание растворяется в собственной тяжести. — У тебя еще что-то осталось? Закрой себе там все. С открытым горлом долго не проживешь. Кайт, нож! Куда пошел? Нож подними! Ему не отвечают; только глаза стекленеют, теряя любое выражение. Создание предпочло танатоз любому продолжению любых взаимодействий. Оно устало. Разве оно неясно это показывает? Устало. Оставьте. Оно больше для вас не живое. И обоих людей это устроило. Как по учебнику, они потеряли интерес к тому, что выглядело как труп; они ушли. Природа скептически относилась к потребности хищника держать добычу живой настолько долго; природа собиралась выпить свою долю сегодня, иначе зачем люди вынесли на поверхность свою дьяволову добычу. Но она, так и быть, не торопила. Земля терпеливо хранила росписи на старом договоре и не спешила забирать свою десятину, каковая полагалась ей с каждой добычи. Исключение есть исключение, какое ей дело. Пока просили не забирать, она молчала. И милая тень, накрывшая серое тело, как верная горюющая женщина, могла не переживать. Природа помнит свой уговор, она терпит это создание на своем лоне, она его не забирает. Смотри. Разве мог бы он отдыхать, когда окружавшие его люди ушли, если бы земля не помнила своего уговора с богами? Смотри. Смотри, но помни, что за детенышей никто никогда не просил. И с детенышем будет по справедливости; детеныши платят полный счет. Береги его. — Это вообще что было? — Пиздец. — Кайт отвечает похвально честно и прямо. Это даже приносит успокоение, почти заставляет выдыхать. Хотя бы не придется начинать с доказательств, что что-то пошло не так. — Ты понимаешь, что собирался его убить? — Да я не хотел, на самом деле. Просто оно... блядь, да я взбесился так. Пиздец, но не собирался я его убивать. — А за минуту до этого ты практически на коленях умолял его отгрызть тебе голову. Кайт, у меня по поводу всей этой ситуации только один вопрос возникает: ты сильно ебнулся? Или это еще лечится? Это что, блядь, было все? Ты сейчас в город поедешь нервы лечить, нахуй. Он не хотел бы сейчас давить, но не мог. То, что только что случилось, было не красным флажком, а кровавым штандартом, развевающимся над лесным пожаром. — Стоут, слушай. Это пиздец. Я не спорю. Слушай... Слушай. Нам надо от него срочно избавляться. Стоут не отвечает, лишь застывшим взглядом оценивает все еще трясущиеся пальцы товарища. — Нам надо его куда-то деть. Я думаю, уже не важно, с прибылью или без. Если он тут проболтается еще хотя бы пару месяцев — нам пизда. Друг снова не отвечает, но на этот раз его молчание тяжелеет. Это утвердительное молчание, так явно отличное от любого другого. — Я ставлю красную отметку в календарь. Через два месяца его не должно быть. Так или иначе. Пусть это будет чужая головная боль. Я ебал. Нам не выжить еще полгода с ним.