Голодный

-3- Когда стальные зубы поехали вниз, раскрывая узкую лакуну в стене бережно, как разворачивая кулек с новорожденным, они то ли нарочно, то ли по твердолобой нетактичности своей создали в этом небольшом помещении почти кощунственный ареол интимности. Как можно даже железу вести себя так вульгарно, когда ты вынужден сосуществовать с кем-то в небольшом помещении и походных условиях, где тебе лучше выучиться манерам и соблюдать закон общежития. Даже если ты воссоединяешь своего гостя с его другом. -2- — Слушай. По-послушай. На, на, попей. Он поднес бутылку к решетке, лихорадочными руками отковыривая крышку от горлышка. — Пожалуйста. Те-тебе же совсем ничего не давали. На, ну прими хоть воду! Я не хочу сидеть рядом с трупом! Ну пожалуйста! Он снова начинал заикаться, приближаясь к этой стене. Смешной какой. Ни один сантиметр этого каменного мешка не казался дружелюбным, но этот кусок стены буквально лаял, как цепная собака. Эта дальняя стена, эта ниша в ней — они просто ненавидели теплое двуногое, которое всего лишь предлагало поделиться своей водой. Пошел прочь! Но он ведь не заткнется, нет? Не-е-ет... Какое дело тому седому человеку, возникающему и исчезающему, как призрак, до того, что они такие шумные, что на второй день они начинают суетливо приставать и нет ни одного способа заставить их уняться. Черт, протыкали бы им голосовые связки, прежде чем бросать сюда, и отрубали бы конечности... Хватит шуметь в этих стенах. Они не терпят высоких температур, прохладной испарины волнения и этих ваших безудержных сотрясений воздуха. Стены этого не любят. И Дальняя Стена — в особенности. — Эй... — с крика человеческий голос удивительно легко поскользнулся в шепот. — Эй, ты ведь еще живой... Блядь! Но он из лучших побуждений, конечно. Несчастный идиот. Запертая в узком проеме за решеткой фигура одним судорожным движением развернула голову, распахивая глаза, голову, словно в нее плеснули раскаленными углями, а не водой из бутылки. Уймись, придурок. Не трогай. — Слава богу! А... а может ты не понимаешь язык? Ты вообще меня слышишь? Черт, может... Суетливое заботливое создание было слишком глубоко занято своей радостью от того, что сосед жив. -1- — И значит, ты его выпускаешь оттуда? Иногда. Или как это работает? — Да, где-то раз в... раз во сколько-то дней, не знаю. Как пойдет. Ну, да, он выходит немного размяться. Поесть, попить... — Мужчина с сединой осекся. — Ммм... А как обратно загоняешь? — Да никак. Он сам быстро возвращается. — И ты его закрываешь. — И я его закрываю. — И он знает, что ты его закроешь. И все равно залезает. Удивительное создание, конечно. — Да, у меня есть чувство, что ему там даже нравится. Может, считает, что он там лучше защищен. Я не знаю, я не дрессировщик, но к моему удивлению, похоже, его тут все устраивает. Стой. Ты же не собираешься совать руку? — Расслабься, я просто смотрю время. У жены завтра день рождения, мне надо быть дома в восемь. — Завтра? Почему не сказал? — Да мы не хотим вот этого всего. Завтра утром полетим вдвоем культурно проводить время. У нас будет приватный тур по Tate Modern; там какой-то художник новый, ей встречу организовали... Она его фанатка теперь. Этот... блин. Черт. Ну забыл, ну бывает. Главное, там все организовали. Ну, короче, ты за меня не переживай, я выдержу, не первый же у нее день рождения на моей памяти. Они помолчали. — Смотрит на тебя. Так забавно. Как лисица из норы. А другой раз мне кажется, будто мы ему совсем не интересны. — Поверь, тебе кажется. Он весь внимание. -3- Новый друг вытек со своего каменного ложа, конечности его – сдавленные паучьи лапки. Человек сидел на полу и смотрел на него, больше не произнося ни слова. Больше не лезешь обниматься? Устал. Хоть и взволнован. Или напуган? Новый друг провел по нему почти невидящим взглядом, закидывая руки наверх, вытягивая позвоночник к воображаемому небу где-то там, бог знает как далеко наверху. Он бы выбросил ладони вверх, растягивая свое тело, изгибая скелет и суставы в подобие тугого лука и растягивая на нем свои залежавшиеся мышцы, как натягивают тетиву, до звона и едва слышного хруста. Но он так не может — и приходится заламывать локти, закидывая руки за голову, чтобы не упереться в шершавое серое твердое небо над головой. Он не торопится, он тянется и тянется, как кошка ласкается под солнцем — так он ласкался к обилию пространства, иногда бросая лениво-тоскующие взгляды на напряженно смотрящего в упор человека. Скорее проверяя, что тот все еще здесь и не просочился на волю между прутьев решеток. По крайней мере, он больше не предлагал воды. -2- — Прошло уже два дня. Тебе надо хотя бы попить. — Он уговаривал шепотом и уже за это можно быть благодарным. — Ну пожалуйста, хотя бы немного. Тебе же совсем ничего не приносят. Тебе нужна хотя бы вода. Или ты хочешь... — Замолчал, запрещая себе договаривать, пересобирая свои мысли. — Господи, сколько они тебя уже так держат? И что же ты успел тут увидеть... -1- Человек с проседью смотрел сквозь ребра решетки не мигая, не шевелясь, как будто даже чего-то ожидая. Смотрел с каким-то смутным сожалением и почти разочарованием. — Посмотри на себя, выглядишь лучше, — наконец выкладывает он перед собой слова, как тяжелые кубики, будто давая последний шанс то ли себе, то ли лисице в норе. Но лисица все так же смотрит на него своими немигающими глазами-бусинками. Лисицы не отвечают, они ждут, когда пропадет решетка, чтобы утечь сквозь пальцы скорее, чем успеешь моргнуть. Лисицы не понимают человеческую речь, они могут только повести носом на запах сырого мяса. Мяса этот человек не принес. Значит, лисице оставалось только смотреть на решетку. — Ты так и не сказал ни слова. Мне говорили, у тебя красивый голос. Может быть, если ты меня порадуешь, ты что-то получишь. — И его самого передергивает от собственного обещания. Но лисица не открывает пасти, ее зубы плотно сцеплены между собой. — Ты ведь понимаешь речь, — и за этим голосом читалось задавленное тяжелым опытом, но бессильно-детское «это ведь нечестно». — Ну хоть моргни в ответ. Лисицы не моргают, когда смотрят сквозь решетку. Они ждут или чтобы человек ушел, или чтобы он открыл решетку. — Черт тебя дери. -3- Человек неуверенно поднялся из своего угла, не способный распрямить до конца колени, придавленный то ли дурным предчувствием, то ли усталостью. — О... Т-тебя все-таки выпустили? Как ты? Я-я друг, я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь. Как ты... как ты еще стоишь на ногах? Что успел заметить новый друг, так это дрожащую нижнюю челюсть. Кто дергает за ниточки твои дрожащие губы, теплый человек? Ты боишься? — Ты как стоишь-то? — голос наливается смелостью, как апельсин из южных земель, клонит свою ветвь к слому. — Тебе помочь? Я думаю, тебе надо присесть. Он совершает вперед один шаг. Другой. На подрагивающих ногах, упрашивающих хозяина не приближаться к новому другу. Но как можно бросить человека, которому уже как минимум два дня не давали ни воды, ни еды, правда? Должно быть, он просто не понимает языка, он напуган. Главное в такой ситуации не потерять человеческий облик самому, нельзя перестать видеть в нем живого человека, даже если он сейчас жестоко дезориентирован. Наконец, они уже так близко, чтобы можно протянуть руку — Давай я тебе помогу. У тебя кружится голова? И цепкие, как лесная паутина, пальцы обхватывают эту добрую протянутую руку. Эту руку, которая плеснула водой. И эти губы, которые предлагали поделиться едой, пропускают испуганный вскрик. — Я друг! Я друг! Я друг! Отпусти! Но новый друг не отпускает. — Мне больно! Мне больно! Отпусти! Он начинает выкручивать эту руку, сжимая пальцы, пока писк страха не превращается в вопль боли. Кажется, он вывернул запястье. Кажется, теперь он сломал руку. Человек уже больше не просит поверить, что они друзья, человек слишком занят тем, что ему больно. Он орет и скулит, извиваясь на полу, отброшенный, как вскрытая пачка жвачки с неправильным вкусом. Ничего, сейчас любой вкус подойдет. Только... Дай сперва походить. И фигура начинает движение по контуру стен, обходя кругами свою скулящую и такую добрую, милосердную добычу. Наслаждаясь то ли ее нытьем боли, то ли своей способностью ходить. Круг за кругом, круг за кругом, работая мышцами ног, то ускоряясь, то замедляясь. Так бегают кругами выпущенные в вольеры из маленьких клетушек животные. Кажется, теплое создание на полу снова обрело дар речи. Кажется, оно куда-то поползло. Странное, кружащее вокруг него существо не реагировало. Оно ходило и ходило без цели, и было в этом метании от стены к стене что-то более зловещее, чем тоска доведенного до скотства человека. Так рысь мечется из угла в угол, теша себя мечтами о сочном куске мяса. Он слишком упруго ходит, слишком ровно держится для человека, которому как минимум сорок восемь часов уже не давали подняться, не приносили ни еды, ни воды, заперев в крохотной бетонной щели между небом и землей. Он пружинит своей сосредоточенной злой походкой, не обремененный и проблеском работы мысли, как раздраженное дикое животное. У раздраженного дикого животного в неволе не бывает друзей. Раздраженное дикое животное видит вокруг корм и врагов; и неважно, являются эти враги обидчиками или конкурентами за корм. «Но я же столько раз предлагал поделиться... Столько раз», —хнычет про себя человек, баюкая сломанную руку. А животное бормотало, бормотало и бормотало на самой грани выдоха, рассыпая слова, будто горох, под ноги: Sœurs-serpents, sœurs-serpents... Самое неприятное в этом животном было то, что оно жрало живьем. Оно не сломало шею, не разорвало артерию одним быстрым ударом. Оно, избалованное безнаказанностью за крики, пожирало живьем, даже не сминая трахею. Стены в робком молчании слушали затихающие вопли, они с ужасом свидетельствовали струю крови из раскушенного пополам языка. Им тоже нужно привыкать, новорожденным неженкам. И вдруг эта сверкнувшая простодушно-плотоядная улыбка... Так пришедшая в голову остроумная идея просвечивает сквозь череп, как пламя свечи играет сквозь бумагу. Человек уже терял сознание от кровопотери и болевого шока, пуская кровавый ручей из того места, где раньше болтался откушенный родными зубами язык. И существо приникло к этой одной сплошной ране, лакая горячую кровь, как из чаши, даря самый страстный поцелуй, на который было способно; будто шутя над самой его концепцией, будто криво переводя на человеческий язык свою благодарность за всю предложенную заботу.