Голодный

— Отпусти. Ты хорошо меня накормил, я ценю это. Я тебя не трону. <...> Ты не пожалеешь о своем милосердии, — будет оно снова выжимать яд из своих губ. — Он... Это... Это тварь. Это просто мерзость. Перед лицом Бога и человека. Их не должно существовать. — А ты ждал, что его будет тошнить по углам радугой? Я никогда не говорил, что заводить такого это хорошая идея. — Он перестал возвращаться на свое место, когда я дал ему четвертого. Когда я спустился вниз... он просто сидел у стены. И он... оно смотрело на меня, будто издевалось. Нет... Не издеваясь, оно... Этот взгляд, он ждал, что я буду делать. Кровь повсюду. Черт. И оно ведь его даже не убило. Оно его не убило. Тварь не убивала своего четвертого пленника. Она его хранила. Перетягивала раны жгутами из обрывков одежды и хранила живым. — Оно никак не убьет последнего. Оно делает хуже. Ветала ходила кругами по своей небольшой клетке, снова и снова замеряя количество секунд от стены до стены. Меньше, чем нужно человеку, чтобы сделать даже четыре полноценных широких шага. Но ветала не жаловалась. Ее невольник не смог бы теперь и такого. Она заботилась о нем, по-своему, но заботилась. — Эти крики... Боже, он орет так страшно. Так стонет. Я хочу его убить. Я хотел убить его в первый день, но я боялся оставить эту... эту тварь без еды. Я думал, она кончит дело быстрее. Ну за сутки, ну за двое! Когда я спустился вниз... оно посмотрело на меня таким взглядом. Оно поняло, что я хочу сделать. Оно встало между нами, оно откуда-то знало, что я не буду стрелять в него. Оно просто стояло и смотрело, смотрело так, будто стоит мне только приблизиться к прутьям еще на шаг, и оно просто утащит меня к себе сквозь этот металл. Я ушел. И я чувствовал, как оно смотрит мне в спину своими... своими мертвыми глазами. Мне снится этот взгляд. Сначала ушли пальцы. Потом — кисти рук. Ветала теперь контролировала свой рацион. Ветала была экономна, она не видела смысла сжирать все за раз. Она знала, что не растянет этот мешок с мясом надолго, но она старалась. Дозированно поила, но знала, что жидкости надолго не хватит. Поэтому и не было смысла раскатывать губу. При их запасах жидкости, у них на время вдвоем было не больше недели. Главное, не дать умереть раньше. Поэтому — конечности. Верхние. Нижние. Уши. Губы. Язык... язык опасно. Там вены. Надо трогать везде, где кровь свернется быстро. Везде, где можно перетянуть или эффективно заткнуть тканью. В остальное время она человека не трогала, давала ему разделять свое горе со своим богом и своими молитвами, пока гуляла от стены к стене кругами стервятника, обхаживая свое маленькое королевство. — Ты должен вернуться туда. Иначе превратишься в очередного Кефея. Будешь приносить жертвы этой подземной тьме до конца дней своих. Держать их в неволе хуже, чем дикого волка, нужно быть сильным. Тебе придется его пересилить. — Убей уже, наконец. Ты не получишь ничего, пока не убьешь его, — спокойно просунул слова между прутьев решетки человек с проседью, словно подбросил в воздух ледышки. Тварь смотрела на него тупыми глазами мертвой барракуды, не подавая и малейшего сигнала, что понимает смысл человеческой речи. Все, что она сделала в ответ — лишь угрожающе проскользнула вперед, вставая между входом в камеру и тем обрубком, который за четыре дня остался от пленника, не отрывая своих немигающих глаз от вторженца. Как дикий зверь, она без слов сообщала, что теперь сцепится за свою добычу, потому что теперь ей сил хватит. Выкормили. Она больше не голодает. — Убей, я сказал. Она и не шевельнулась. — Я знаю, что ты понимаешь речь. Черт. Убей. И получишь свежее мясо, я тебе обещаю. На лице гладком, как шторы в доме покойника, не отражалось и намека на то, что предложение рассматривается. Может, она не верила ему. Может, свежее живое мясо не казалось ей более заманчивым, чем то, что она имела сейчас. Или же она просто не понимала ни слова. Или же она просто не понимала... — Я не знаю, как оно поняло. Как оно почувствовало, что этот должен был быть последним. Оно тянет его и тянет... Я надеюсь, он уже не приходит в себя. Я не знаю, сколько крови он потерял, но еще жив. Еще жив! Как оно никак не убьет?! Закончились руки, ноги. Оно теперь обгладывает щеки. Отрывает куски от боков. И оно... оно всегда встает между. Оно не дает даже пристрелить. Я больше не сплю, я вижу во сне это лицо. Тупое, как у дикого животного. Там нет ничего, ничего, что о них говорят. Ничего, кроме угрозы разорвать глотку, если я посмею вмешаться в его гастрономические ритуалы. Оно только ходит и ходит кругами, жрет и следит. Боже... Слышишь? Псы сходят с ума. Каждые часа четыре они так заливаются. Я повешусь... — Я все меньше верю в то, что ты понимаешь речь. Я тебе обещаю, это не твой последний. Убей — и получишь еще. — Когда его впервые мне показали... Боже, он казался таким слабым. Он почти не шевелился. Он боялся пошевелиться. Или не мог, или боялся... Или ему просто было больно от этой штуки во рту. Я знаю, он страдал. И потом... потом просто забился в угол, как только отпустили. И лежал. Мне казалось, его можно трогать голыми руками. Мне казалось, к нему можно просто зайти. Я еще смотрел на него и думал: «Боже, каким образом он еще жив? Так плохо выглядит; что с ним делали?». Четверых. Я понимал, что ему нужно живое мясо. Я согласился, что дам ему четверых. Надо было одного... Не больше. Он слишком... Я дал слишком много. Это были не шесть дней — шесть лет. Он готов был бросать дом или вешаться самому. Кажется, он почти сошел с ума. Он пропустил несколько встреч просто потому, что не смог уследить за временем. Отправить сообщение стало испытанием. Всего неделя, всего неделя. Но как она его выела... Как будто кто-то вычистил ложкой авокадо из кожурки. Когда ему каким-то чудом все-таки на шестой день удалось пустить пулю в практически бесчувственные остатки тела в углу, он содрогнулся. Но не от облегчения, а от ужаса. Как будто тварь могла в порыве злости выломать прутья или утащить нового человека к себе взамен недоеденных объедков прямо сквозь них. Неужели он действительно испугался злости запертой твари? Но на этом тупом лице схваченного трупным окоченением хищника снова ничего не отразилось. Оно лишь медленно повернуло голову и плавно, не торопясь, приблизилось к своей жертве. Убитой уже не столько из жалости, сколько из какого-то внутреннего протеста. Тому, что оставалось от этого человека, было уже все равно, что с ним делают. Скорее всего, душа его была уже на небе, и последние часы работы этой зловредной сердечной мышцы не сильно ей мешали. Безрукое, безногое, с обглоданным заживо лицом... И эти насмешливо валяющиеся совсем рядом собственные кости. Тварь лишь проверила, что сердце встало. И опустилась на холодный бетон у стены, будто кошка у окна. Больше защищать добычу смысла не было. — Мне следует убить тебя. Заморить голодом. Ты мерзость. Мерзость, не заслуживающая присутствия в этом мире. — А вот вы органичная часть моего мира, — неожиданно разомкнуло оно губы и слова бархатным рокотом перекатились от стены к стене, любовно передаваемые от бетона к бетону, как сокровища на бархатной подушечке. — Не представляю, как жить без вас. Оно снова обратило лицо к человеку. И теперь оно было спокойным, почти нежным, с глазами, сдавленными ласковым прищуром. Так кошка любовно оглядывает своего хозяина, сидя на солнышке. — Отпусти. Ты хорошо меня накормил, я ценю это. Я тебя не трону. У меня теперь достаточно сил, чтобы выжить на воле, если отпустишь. Я буду как одна из этих ваших птичек... Ммм... Когда вы держите их в питомниках, раненых, кормите, а потом выпускаете в природу, стоит им нарастить новое оперение. Я буду такой птичкой. Меня уже можно отпускать. Я выживу. Отпусти. Ты не пожалеешь о своем милосердии. О, оно выглядело теперь куда лучше. Его кожа налилась цветом, лицо разгладилось какой-то глубинной упругостью. Оно казалось практически живым, почти румяным, почти теплым. — Ты мерзость. — О, не бойся. С тобой такого не будет. — Оно поддело тонкую, как спица, лучевую кость на полу. — Я правду говорю. Отпусти. На следующий день весь пол перед камерой был усыпан обрывками одежды, костями и кусками холодного мяса. Тварь выпотрошила, выжрала последнее тепло стынущего тела, в обжигающей досаде швыряя останки прочь.