Голодный

Стоут смотрел навстречу палитре полузакатных отсветов, игравшихся в каплях брызг. Им, сучатам таким, было весело. Можно смело клясться, они даже хихикали, пока летели прочь от остервенело трепыхающегося в луже ледяной воды тела. Ветала шелестела по глубоким рытвинам-лужам своим телом, как лисица скачет по сугробам, вылавливая мышь. Только она не пыталась никого достать, она отмывалась. Плескалась, как взъерошенный воробушек в луже, жадно заглатывала воду, разводила ею по телу кровавые пятна, зарывалась пригоршнями в волосы, то запрокидываясь, то снова ныряя. Отмывалась. С отчаянной яростью, не щадящей ни себя, ни целесообразность. Но Стоут не стал обрывать; он мог бы выстрелить, мог бы заставить его перестать, забиться в угол между размытой ледяной землей и стеной, заставить просидеть до утра забитой крысой в углу гуманной ловушки. Но он почему-то не стал. Должно быть, вымотался. Тварь ненавидела воду; особенно свежую. Вода им не нужна и вредна, тот маленький объем жидкости, что нужен для замещения испаряющегося с поверхности кожи, они добирают с мертвых тел и затхлых луж. Неестественно, что тварь плещется в воде, как голубь — в песочнице. Должно быть, что-то ее сильно беспокоило и злило. Возможно и скорее всего, она пыталась смыть с себя запах человека. Каждый справлялся с недавним эпизодом как мог; похоже, напугать удалось всех. Даже существо не ощущает себя в пределах нормы, раз теперь отплевывается от воды с кровавыми комочками, снова и снова бросаясь вниз, где под коленями земля мешалась во все больше размокающую кашу, трепыхаясь уже не столько на привязи своей цепи, сколько рвясь на удавке своей природы избегать воду. Они вывели ее из равновесия, это можно сказать точно. Когда Стоут возвращался к существу, оно все еще билось, как рыба на леске, не отрезая и сантиметра от полотна своего внимания на приближающегося человека, одержимое своей новой идеей чистоты. А Стоут и не требовал внимания. От утомления даже оружие не ощущалось на теле как средство защиты, оно было не нужно, оно находилось там для ритуальной формы, чтобы внезапно снова ощутить его, когда от броска твари усталость сама схлынет с тела. Но она не бросается. Падает замертво, едва человеческое дыхание потревожило мертвеющий ореол воздуха в опасной близости. Падает, как падает в ящик марионетка. Извернутое в болезненную позу существо раскинулось на животе, рука вывернута через спину, вторая — заломана под ключицу, шея перегнута, лицо погружено в мутную воду. Глаза безжизненно приоткрыты, лишь едва обнажая закатившийся под свод век зрачок. Так у обочины валяется труп сбитого насмерть хайкера. Человек останавливается, первобытный голос на той стороне черепа разумно советует избегать себе подобную падаль. Он убеждает, что ни одно живое создание не может валяться в такой позе, что оно бы начало захлебываться. Первобытный голос советует оставить тело птицам и убраться. Но Стоут не слушает этот голос, хоть и останавливается. — Перевернись, — устало вытряхивает он слово, словно перекрикивая собственный инстинкт. Но существо не реагирует. Бесполезный, совершенно беспомощный трюк, больше не способный отвести угрозу. «Пройди мимо, человек, тебе нечего здесь делать. Уходи, проваливай», — шипела эта поза. — Перевернись. Чуть не роняет следом «я не буду ничего с тобой делать», но в самый последний момент презрительно заглатывает собственные слова. — Придурок, ты кого обманываешь? Человек все-таки подступает ближе, чуть пинает носком тяжелого ботинка в вывернутое плечо. — Давай-давай. На спину. Неужели надеется, что человеку наскучит беспокоить безответное тело и он сам отстанет? Как любое млекопитающее, человек испытывает развлечение, если на его действия следует реакция... Если ответа нет — это перестает быть забавным. Но это не значит, что человек пройдет мимо. Стоут не ищет забавы. Ему нужно, чтобы тварь перевернулась на спину. — Переворачивайся. Я хочу видеть твое лицо. — Человек бьет ботинком сильнее. — Тебе некуда деться. Угрожать напрямую снова применять силу лень, угроза тратит слишком много энергии, а они все здесь страшно устали. И все-таки, все-таки тварь все правильно считывает. Руки медленно ползут, как неприятные белые змеи, выправляются, упираются в траву и отталкиваются от земли. Тварь медленно приподнимается и садится, подбирая ноги, укладывая предплечья на колени. Она не сжимается в мячик, но однозначно подбирается. Не смотрит в глаза, не смотрит в лицо, не смотрит в корпус и даже не смотрит в ноги. Куда-то мимо. Может, старается быть не здесь, так узнаваемо по-человечески. А может, это всего лишь оцепенение мелкого хищника, придавленного к земле. Но неужели... оно что, оно плачет? Он весь измазан кровью, землей, мокрый и взъерошенный, как облитая из ведра кошка. Затихший. — Посмотри на меня. Стоут поддевает его подбородок шокером, не решаясь пока снимать с пояса пистолет. Существо устало, оно не в ладу с собой. Доставать летальное оружие им обоим ни к чему. Шокер... шокер другое дело. — Н-да, ну и хуйню ты устроил. На первый взгляд человека все удовлетворяло. Разбитое лицо уже сошлось; сученыш был бы совсем безумцем, если бы позволил покровам оставаться открытыми вблизи воды. Стоут обводил глазами затянувшийся овал покрытого кровавыми разводами лица. Ни гематом, ни синяков... Да, этим они и хороши. Либо это открытая рана, либо это ровная кожа. Красиво. Ни опухолей, ни отеков... Разводы отмываемой крови мешаются с разводами пропитанной землей воды. Как будто его и правда только что выволокли из подземной норы, съежившегося от касания свежего воздуха. И... Да, он плачет. Хорошо плачет; тихо и горько. От боли и страха. Но не собирается атаковать. Он действительно устал. Стоут видит теперь это очень хорошо и это расслабляет. Существо хочет, чтобы его оставили в покое, оно, кажется, готово даже слушаться каких-то простых команд, чтобы только не беспокоили. На него произвел впечатление преподанный урок. — Ебнуть бы тебя еще раз... Я не буду. — Тут же уточняет. Человек пришел сюда не за конфликтом. Ему нужно, чтобы тварь оставалась сжиматься в свой комок спокойно, послушно поднимая лицо к обзору. Лицо, залитое слезами, которые продолжают течь. Хорошо его испугали. Так и надо. — Сиди спокойно. Будет не больно, не дергайся. И человек достает из кармана хрустящую пачку. — В целом, поделом тебе. Много ума надо, чтобы, получив наказание за одного, пытаться еще что-то выдать на сдачу? Ты на что теперь надеешься? Или что, так ебнулся от того, что били? Человек кое-как смог выковырять толстой кевларовой перчаткой влажную салфетку. Он может позволить себе роскошь сосредоточиться на этой задаче. Тварь и правда измотана, слишком занята тем, что ей страшно, слишком поглощена тем, что было больно. — Вверх смотри. Человек смывает с этого правильного лица остатки кровавых и земляных разводов, выбрасывая пропитанные бурым салфетки на землю. И тварь дается, не отворачивая лица, разрешает себя чистить. Интересно, можно ли их так приручать вдолгую? Заставлять под страхом боли сидеть абсолютно смирно и безопасно. Стоут о таком не думал, при нем таких задач не ставили и не добивались. — Нельзя тебе в воду. Что ты себе тут напридумывал... Человек разводит салфеткой брови, ерошит их, выскребая размокшие кровавые корки, снова разглаживает белой тканью. Он достает комочки из уголков смыкающихся век — и тварь разрешает залезать себе в глаза. Он заводит пальцы за уши и с усилием ведет оттуда по челюстной линии к подбородку — и тварь приподнимает голову. Человек доходит до шеи — и тварь вытягивает ее. Значит, понимает, что происходит. Абсолютно послушная без вербальных приказов. Почти доверчивая. — Я не знаю, на что ты рассчитываешь. И зачем полез в воду. Неужели после того, что ты тут натворил, надеешься, что я захочу помочь тебе, как в тот раз? Существо не отвечает. Оно молчит. И Стоут с опасным и суицидальным удовлетворением понимает, что все-таки, все-таки, ну все-таки, будь на его месте Кайт, скорее всего, оно бы сейчас рвалось и дергалось. А он может. Может вот так охватить рукой с салфеткой эту шею — и оно лишь сильнее запрокинет голову. Стоут трогал тварь по лицу и горлу, а тварь послушно позволяла это с собой делать и беззвучно плакала, подставив лицо ветру. И небо пило ее слезы.