Голодный

— Что это? Жаворонок опирается о стебли травы своими тонкими ногами. — Ему нельзя в воду — он продолжает в нее бросаться. Я делаю так, чтобы ему не нужно было бросаться. — Горностай не рад чужому присутствию. Но птичка спрашивает разумно: моют покойных, а не добычу. Природа разделяет вопрос маленькой птички; добычу положено поглощать, а не перекладывать из угла в угол. Стоут издает неопределенный звук. Хуесосить товарища при этой зелени такой же идиотизм, как пытаться устраивать разборки при твареныше. Но Ларк настойчиво угрюмо-любопытен; любопытство это ощущается спиной так же хорошо, как если бы в нее кидали камни. Это скорбное горькое любопытство, проявляемое к заклинателю змей тем, чей друг вчера скончался от укуса кобры. В принципе, все эти траурные вопросы справедливы. И, наверное, на них следовало бы отвечать должным образом. — Не бойся, подойди, — наконец подзывает Стоут. — Сейчас можно. «В чем разница с тем, как было еще пару часов назад?» — не спрашивает Ларк, делая нервные два шага вперед на дергающихся то ли страхом, то ли злостью лапках. Едва ли эта маленькая птичка сама понимала, что из ее тяжелых эмоций есть что. Они слишком тяжелые для такой легкой головы. Маленькая птичка, слетевшаяся на трупный запах питаться падалью. Жаворонок-трупоед. Странное у тебя имя, человек. — Сейчас он тебе ничего не сделает. — Но на всякий случай мужчина бросает дополнительный взгляд на мертвенно-спокойное лицо под своими пальцами. — Он сейчас напуган и не хочет нового столкновения. Но один к нему не приближайся. Пока. Потом он начнет тебя бояться — тогда сможешь. — Как понять, что можно? — Я передумал. К этому ты уже не сможешь. Если будет следующий раз — с новым попробуешь. Сидящее на траве существо не несло на себе даже отсвета интереса к приближению второго человека. Эта свежая теплая особь теперь имела такое ничтожно малое значение, что с тем же успехом могла и не существовать. Ее тепло не про поджавшее ноги голодное создание, а потому и создание было больше не про него. — Как понять, что можно? — голос Ларка бесцветно-мстительно стелется вдоль взгляда. — Видишь, он на тебя больше не реагирует. — Молодняк тоже кому-то надо учить. Стоут чувствует порыв менторски обернуться, но все-таки, все-таки, все-таки… было бы славно не превращать одни похороны в их серию. — Все просто. Если они тебя подзывают, просят, предлагают — держись подальше. Если он делает все, чтобы ты потерял интерес и оставил в покое — значит, он тебя боится. Значит, скорее всего, постарается держать дистанцию. Но. — Он отбросил последнюю салфетку, набрасывая на снова оголодавшее существо финальный контрольный взгляд. — Это тоже не гарантийный талон на твою шею. — Пятен больше нет. — Но правило простое: если он с тобой заговорит, это значит «нет». Они могут выблевывать любые слова, но это просто варианты просьбы дать до тебя добраться. У них бывают сложные процессы в головах; сложнее, чем пожрать и выжить. Но смысл в том, что… хм. Как сказать. Что бы там, на той стороне черепа, ни происходило — оно не про нашу честь. Понял? Поэтому, черт тебя дери, никогда, никогда, не слушай их нытье! Уж тот урок, надеюсь, ты усвоишь хорошо. Ветала больше не плачет. Она начинает слушать, напрягаясь. Стоут цокнул языком на это, но продолжил: — Но, как и с любым живым существом, он опаснее всего когда загнан в угол. Если он будет меня бояться слишком сильно, я тоже не смогу трогать его лицо вот так — он бросится, когда я пересеку определенную черту. Но если он верит, что я не хочу его убивать, но могу, тогда, соблюдая всю осторожность… — Мысль дает осечку. Горностай тяжело заглядывает в немигающие кукольные глаза. Ему безразлично, что на его примере учили какого-то странного нового неопытного человека. Ему плевать на маленькую птичку с глупой головой до тех пор, пока она находится в защитной тени опытного ловца на зверя. Но интерес сразу возрастет, если жаворонок останется один. Стоут это понимал. Со словами надо быть осторожным. Но пока тварь просто терпеливо ждет, когда оставят в покое. Нервируется затянувшимся присутствием и тихонечко выжидает, чтобы отпустили. Солнце зашло за тень, до восхода есть еще очень много времени — хочется устроить передышку. И человеку это совершенно понятно. — Вот, смотри. — Стоут тянется к поясу и достает свой походный нож. Эта полоска железа еще не вспарывала и мышиной кожи; она чиста, не пахнет кровью. Медленно, почти вопросительно человек поднимает сталь, ведет к уровню глаз, показывая. Тварь внутренне подбирается, сжимаясь, но не двигает и мускулом. Кажется, она понимает смысл слова «демонстрация». — Видишь? Если бы на моем месте был Кайт, он бы уже бросился. И я бы не смог уловить, в какой момент он решил это сделать. Думаю, он бы смог повалить меня сейчас на спину. А в этом случае я бы продержался не дольше твоего приятеля. — Как бы ему хотелось видеть лицо Ларка, но горностай не может позволить себе отвести глаз от хищной твари, которая в каждую отдельную секунду времени принимает отдельное решение, в достаточной ли она опасности, чтобы начать отчаянное сопротивление. — Он бы дрался не на жизнь, а на смерть. Думал бы, что я в любом случае настроен убивать. Но он знает, что я не буду. Поэтому я могу сейчас держать нож вот так. И даже прикоснуться острием к коже вот так. Хотя ему и неприятно, он разрешит мне это делать. Потому что он понимает, что я не буду резать. Статуэтка не смотрит на нож. Расфокусированным взглядом она не удостаивает особым вниманием ни один из объектов и одновременно напряженно сканирует сразу все, до чего дотягивается зрачок. Она нервничает. Но, кажется, готова поверить в обещание человека. А человек ведет острие все ниже, невыносимо близко, но больше стараясь не касаться кожи. Он совершенно честно не хочет случайно порезать, он по-звериному осторожен. — А теперь я покажу тебе, что случилось с Марком. Открывай, — тонкая грань лезвия проходит между расслабленных губ, но в уголки рта не впивается. Железо не кусает, оно обещает, что игра будет честной. — Открывай. Я ничего не сломаю. Слишком великодушно теперь с ним объясняться, но Стоут знает, что просит едва не слишком много. И тварь его не слушает. Тогда сталь мстительно прикусывает — двигается вперед на пару миллиметров, изогнутым передним краем жестко облизывая белые передние зубы. — Открывай, — человек произносит медленно, прожевывая каждую букву. — Покажи, чем ты убил его друга. Челюсть дергается лишь на долю секунды, кажется, ветала хотела лишь перемкнуть сцепку челюстей плотнее, но лезвие успевает вклиниться. Стоут медленно давит на рукоять, осторожно проворачивая на пробу. А еще только меньше суток назад… Человек тяжело вздыхает. — Я не вырву тебе зубы за то, что ты попытался убить Кайта. Ты этого боишься? Открывай. Мне нужно только показать, как ты устроен. Еще немного, еще один миллиметр и змеиная сталь чувствительно пролезла сквозь ослабшую смычку достаточно, чтобы стало слишком чувствительно. Тварь вынуждена сдаться, приоткрывая свою пасть. — Во-от так, — человек снова плавно давит на ручку, на этот раз сверху вниз, пробуя импровизированный рычаг. Закусывать железо, особенно передними зубами, для них уже не так просто. Челюсть поддается и человек немедленно разворачивает лезвие. — Воооот так. Закусишь нож — разрежешь пасть. Я больше не двигаю, не шевелись. Тварь стерпела и это. — А теперь смотри внимательно на эти зубы, Ларк. Это то, чем они убивают. Потому что они обожают жрать, пока добыча еще дышит и дергается. Смотри, они не сильно длиннее наших, вот тут, видишь край? Он острее с внутренней стороны. — Кевлар скребет арку нижних зубов. — И здесь небольшой угол наклона назад. Это помогает держать в пасти. Но самое важное во всей этой системе… это вот. — Горностай скользит пальцем по ряду верхних зубов, останавливаясь за коротким, изогнутым, тонким недоразумением, торчащим из челюсти возле клыка. Небольшой аппендикс, щепка, отросток от здорового зуба. — Это вторичный клык. — Цепляет его за изогнутый край, тянет, как выманивают из норы мышь. Человек честно старается не делать это резко. И этот странный обломок медленно, нерешительно выступает, тянется, как погнутая шпага. Теперь он похож на зуб. Пять миллиметров, сантиметр, два, три… Зуб вибрирует, неприятно подрагивает, как зажатая паучья лапка. — В этой штуке от семи до девяти сантиметров. Она утоплена в паз, а паз уходит глубоко в череп. Вдоль нее, — большой палец проходит вдоль костной ткани сверху вниз, подбираясь с кончику; без преувеличения бережно оглаживает, — проходит трубка, со стволом нерва. Вот здесь — на самом кончике — есть ямка не толще медицинской иглы в разрезе. Это выход нерва, он скрыт только тонкой мембраной. Пальцы сами вспомнили острое прохладное касание вчерашнего вечера и эти воспоминания обжигают позвоночник, как тающая сосулька. Теперь, всего спустя ночь, он бы уже не посмел лезть в пасть без перчаток… Дастся ли… Дастся ли ему еще раз так хоть одна тварь? Снова проверяет лицо. Пока терпит. Но уже сильно нервничает. Почти боится. Надо осторожно. — Поэтому эти зубы очень чувствительные. И они подвижны, смотри, я могу двигать его вперед и назад, вправо, влево и даже на несколько градусов поворачивать. Это их инструмент. Они чувствуют ими текстуру, температуру — все. Когда тварь впивается в тебя, они служат ей навигатором, через вторичный клык она опознает крупные сосуды. Иногда им нужно, чтобы добыча дольше оставалась в живых. И тогда они будут кусать, избегая повреждения крупных сосудов и органов. Иногда — наоборот. Иногда они могут даже поддевать этими зубами артерию и разрывать ее или убирать с пути, чтобы сберечь. — Кевлар нежно скребется по кончику и тварь содрогается под ножом всем телом, отчаянно сохраняя голову неподвижной, не напарываясь на острый край в собственной пасти. — Сссс... Больше тут не трогаю. Я не знал, что перчаткой будет больно. Спорю, когда тут трогает что-то горячее и мягкое, это приятнее. — Человек ласково усмехается. — Видишь? В конце концов, вся история оказывается про доверие. Он терпит, потому что доверяет мне и считает, что я ничего не сделаю. И я правда не сделаю. Однако для другого человека это может стать границей между терпением и отчаянием. Он будет терпеть, пока я для него умеренно предсказуем. Это баланс, который ты ищешь, если тебе надо держать их под контролем. «Поэтому у нас с Кайтом теперь серьезные проблемы». — Но. Представь, что ему удалось вцепиться в твою руку. Эти штуки прошьют ее насквозь легко. Это значит, что тебе ни за что не вырваться из хватки с целой рукой. Только если не заставишь себя отпустить. Они могут прекрасно удерживать в своих зубах человека — живого, мертвого — без разницы. Тащить, волочить… Упирается, болтается… Поэтому постарайся делать все, чтобы не оказаться в… ситуации. Стоут вздыхает, собираясь с мыслями. В последний раз легко тронул изящный кончик и выпустил, как кильку в воду. — Девять сантиметров это больше, чем расстояние между челюстями. В чем смысл такой длины? — подает жаворонок засахаренный в любопытствующем отвращении голос. Горностай моргает. — Да, — отвечает он с запозданием. — Вот здесь, — мужчина кладет два пальца на челюстной сустав, — у них слабый паз. Они могут сами себе его выбивать сокращением мышц. И когда они освобождают этот сустав, размах челюстей может достигать… Ну… вплоть до пары десятков сантиметров уж точно. Чтобы отхватывать большие куски. Или удерживать добычу, за… ну, плечо. Или шею. Но выпущенный на волю клык не скрылся в паз. Как насекомое, он скользит вверх и вниз по листу стали, ощупывая, чуть постукивая. Рядом, с другой стороны от резцов, выступило точно такое же орудие. Зубы обнимали сталь почти любовно, изучали, гладили. Так паук трогает хелицерами что-то, что по ошибке потащил в рот вместо мухи. Тот сорт мерзости, от которого невозможно отвести глаза. Но человек против не был. Ветала хотела держать нож под контролем и Стоут не возражал. — Н-да… а вот тут, — мужчина скользит хитиновым кевларом от гайморовой пазухи до растянутой кожи, где обычно покоится трогательная выемка верхней губы. — Вот тут идет ветка тройничного нерва. У человека она тут тоже проходит, но у них она толще. И у нас она завершается где-то здесь, а у них сворачивает и уходит в паз вторичного клыка. Если тебе нужно отбиваться от твари не на жизнь, а на смерть — лучшее, что ты можешь сделать — целиться в эту область. — Большой и указательный пальцы чертят линию от губы вверх, к крыльям носа и обратно. — Что ты так смотришь? Практической части не будет. Так вот, если задеть этот нерв, повредить зубы, у него случится что-то вроде болевого шока. Лучше всего бить снизу вверх и чем-то тяжелым; если расколешь зуб, будет шанс, что его осколки заденут большую протяженность нерва. — Он осекся. — Тс-с-с, я же сказал. Практической части не будет. Спокойно. Спокойно. Все хорошо. Не убиваю. И зубы больше не трогаю. Хорошо? Все? Просто рассказываю. Сейчас закончим. Тихо. — Мужчина прочищает горло, давая тваренку несколько секунд принять его заверения. — И кстати, да — и это важно — они могут умереть от такого. Он не зря нервничает. Слабая тварь с наибольшей вероятностью не переживет этот удар. Этот — не переживет точно. Так что постарайся не оказаться в ситуации, когда тебе придется отбиваться такими образом. Ну все. Закрывай. Молодец, отмучился. — Стоут, наконец, может выпрямиться, критически оглядывая существо у ног. Кажется, оно в порядке. Все прошло неплохо. И существо в ответ закрывает пасть стремительно, как змея схлопывает челюсти, промахнувшись мимо птенца. Оно было недовольно, оно ненавидело. Но было спокойно. И все понимало. — И теперь, когда я все это тебе проговорил на его глазах, у тебя больше шансов, что он захочет держать дистанцию.