Голодный

Воздух уже стал совсем холодным, еще немного, еще пара дней — и вовсе принесет настоящий первый мороз. Уже клевал, покусывал и покалывал щеки и кончик носа, хватал за пальцы и сжимал так, что те немели. Зато освежал, как ледяная вода с похмелья. Прояснял мысли, вытягивал и выкладывал в ряды, как штабеля. Сразу становилось видно, что в жизни улеглось прямо, а что — криво. Вот, например, сегодня днем — это явно случилось криво. И эта кривизна глодала предсказанием чего-то совсем нехорошего в будущем, если только не поостеречься. В этой звенящей, дрожащей ледяной влагой свежести кривизна эта наблюдалась абсолютно четко и внятно. Кривизна сабли, которой судьба решает вдруг срубить тебе голову, но пока только лишь заносит. Пока — заносит. А вот то, что суку вытащили порезвиться под солнышком — это было правильно. Небось не издохнет. Тем более, в такой холод. А даже если издохнет... Кайт не скажет этого вслух, но правда есть правда — он воспримет это уже с облегчением. Первый блин комом и иногда лучше заранее закладывать моральные силы на то, что ком этот образуется в твоих руках при всяком начинании. Иногда лучше самому сбросить что-то с горба, поднабравшись опыта, пока оно само тебя из-под себя не вышвырнуло. С таким мыслями Кайт курил чуть поодаль, возле какого-то хитрого лесного куста, подобравшегося к дому, как разведчик, проверявший, можно ли лесу подобраться чуть поближе к домику. Нет, нельзя. Кайт давно собирался куст этот вырубить. Его нервировал этот лес, слишком жадно он тянул свои корни; природа вообще жадная сука. И в каждом ее дыхании ему чудилось отчаянное желание выжить двух человеческих вторженцев. Тварь саму он за домом не видел, но слышал какое-то ее неразборчивое мурлыканье. Видно, общалась со своим мелким. А что было делать? Мелкий не мог ни поспать, ни даже хотя бы заткнуться. Плакал и зажимался по углам, не отвечая, постоянно сползая на пол. Даже жрать его заставить так и не удалось сегодня. Кайт пытался с ним заговорить — но этот маленький дикарь не поддавался человеческому слову. Как маленькое животное, выволоченное за шкирку из норы, он не мог найти ни покоя, ни занятия. А как солнце село, он снова принялся орать, будто убивали. Стоут отвесил малому щедрый подзатыльник — но если бы это только могло помочь. Его можно забить насмерть, а он не перестанет. И Кайт знал, что товарищ винил его за каждую секунду изнасилованных ушных перепонок и нервов. Но куда пацана теперь девать? Стоут бы застрелил... Но тактично держал это предложение при себе, хотя и всячески телеграфировал каждым своим взглядом. И Кайт мысленно за это благодарил в ответ — это спасало от крайне неловкого разговора их обоих. В какой-то момент Кайт просто схватил мальчишку за плечо, вздернул на ноги и выставил за дверь. На этом проблема и закончилась. Мужчина сладко затянулся в предпоследний раз. Н-да, наконец снова эта блаженная тишина. Только ночные птицы и этот сукин пес что-то там мурлыкал по другую сторону от дома. Но уж лучше он, чем детский вой. *** Воздух и правда спирал легкие подкрадывающимся дыханием зимы. И трава как будто уже готова была захрустеть от мороза. Маленькая птичка не понимала того, что видела. Ее голова была слишком легкой и маленькой, чтобы поднимать такие сложные мысли. Птичка хотела зерна: зеленого и хрустящего; а лучше цифрового, где маленькие овальчики после номеров — такие маленькие — радовали каждый следующий больше предыдущего в геометрической прогрессии. И если маленькой птичке перед тем, как поесть этого зерна, требовалось сожрать падаль, птичка собиралась с готовностью ее жрать. Теперь как будто бы даже немного мстительно. Безымянный ребенок свернулся калачиком на траве, пока голодная тварь обхватывала его своей длинной хищной рукой, будто готовилась смять в кровавый шар и отправить в пасть. Она наклоняла голову, прошивая темноту ночи между ними взглядом острым, как спица, иногда склонялась набок, и все тянула и тянула своим голосом, который можно было бы мазать на хлеб вместо масла. Наконец, птичка подошла достаточно близко, ее дыхание достаточно затихло, а голова достаточно очистилась от информационного шума — она начала разбирать слова: ... звезда. Больше вам не будет смеха И охоты на лугу. Братец, одолжи мне ме... Тварь схлопнула пасть, поднимая голову одним хищным жестом. И маленькая птичка замерла. Стоут учил, что если они не подзывают, если они не пытаются тебя соблазнить подойти поближе, то это значит, что они боятся. Это значит, что опасности нет. Но это определенно была опасность. Звенящее предупреждение гремучей гадюки. Убийственный взгляд, угроза: «Перешагни сейчас линию, за которой тебя стережет моя цепь, и тебя уже не утешит, что со мной сделают за твою смерть». Жаворонок замер под этим взглядом, пытаясь сморгнуть с роговицы вид растерзанного тела на подвальном полу. Тварь еще раз скользнула по нему колючими глазами, будто ножом срезая заветренную полоску мяса с залежавшегося куска, одним волнообразным движением мягко приподняла и опустила верхнюю губу, приоткрывая челюсти во враждебном жесте, — и снова склонилась к маленькому теплому созданию, уложившему голову куда-то ей под ребра. Больше вам не будет смеха И охоты на лугу. Братец, одолжи мне меха, Саван вытку королю. Жаворонок ощущал себя идиотом. Подойти на шаг ближе он уже не смел, но разворачиваться и уходить тоже не собирался. Ему почему-то так жглось увидеть, что оно будет делать с этим странным поломанным ребенком. Ведьма рыщет, ведьма злится Все зовет, чтоб вышел волк. С веток смотрит злая птица И расклевывает шелк... Тварь, кажется, скоро забыла о его существовании. Опуская морду к живому комку, как собака — к миске, она продолжала мурлыкать. Шелк у ведьмы изорвали, Злая ведьма замерла. Между тем на покрывале Моют тело короля. Жезл из пальцев вынимают… Что за бесовская связь. *** Когда он выпустил мальчишку с крыльца, как Папа Римский — голубку, тот рванулся, будто поволочили на удавке. Не потратив и обломка времени на ориентацию в темноте ночного пространства, словно не на своих ногах, он уже был на полпути к голодной затаившейся твари через пару ударов сердца. А та, покорно лежавшая на стынущей земле, отдававшая свое тело на растерзание холоду, приподняла голову, не мигая, протыкая своим цепким, как репей, тупым и прожорливым взглядом. Она плавным и скользким движением подобрала под себя конечности, ища упор, будто готовилась выбросить свое тело вперед. Голова ее, как куриная, зависла недвижимой в воздухе, стабилизированная каким-то нечеловеческим вестибулярным механизмом. Это лицо не выражало удивления — пустая и ровная морда гадюки перед броском. Зажатое, превратившее мышцы в передавленные пружины, оно ждало момента, и никто не знал, какого.