Голодный

Кайта останавливало только ледяное знание, что стойка эта предназначалась не ребенку. Знание это держало за шкирку твердой, чуть теплой рукой, пока глаза недобро осматривали навострившуюся незнамо для чего тварь в отдалении. Эта стойка предназначалась не мальчишке. Она была для мужчины. Ребенок переступил границу, за которой цепь больше не ограничивала поведение снова оголодавшей твари. Но она не среагировала, все так же глядя перед собой застывшими глазами гончей собаки. Собаки, готовой пуститься по следу дичи. И Кайт отвечал ей таким же долгим неприятным взглядом буйвола с рогами слишком большими и острыми, чтобы на него можно было побежать. Он мог чувствовать себя в безопасности. Пока у него есть эти рога. «Ссанину из хуя пить будешь», — оглушенно-зло подумал Кайт. А мальчишка убегал от человека, будто его собирались расстреливать в спину. И в мыслях не было, если честно. «А, они же не пьют...» — так же оглушенно зачем-то поправил он самого себя в мыслях. Если человек сейчас постарается приблизиться — тварь набросится. Это можно было понять и без совета Стоута. Потому человек и не шевелился. Молча отметил, как мальчишка перебросил свое тело сквозь невидимую, очерченную длиной цепи черту, как поравнялся с одеревеневшим в крокодиловом оцепенении существом, пока оно все отказывало и отказывало его присутствию в реакции. Так аллигатор не замечает дрейфующую мимо ветку, пока где-то на берегу беспечно пасется жирная газель. «Замерзнет», — еще раз отстраненно подумал человек. И медленно отвернулся. С уходом человека тварь ожила. Когда застойную воду тревожит сквозняк, пущенный через приоткрытую стальную дверь, она точно так же оживает на минуту непривычной мелкой рябью, как лицо существа подернулось пленочкой эмоций, собирая инертные мышцы в живое выражение. Сложно сказать, выражение чего именно. Но, по крайней мере, не отутюженное смертью. Оно повернулось, снимая себя со своей звериной стойки. Оно смотрело на маленькое теплое создание перед собой, сканируя ожившим взглядом. Оно напрягало нижнее веко и брови, оно показывало ему, что сосредоточено. Коммуницировало без слов, сообщало ему о своем повышенном внимании, не разжимая челюстей, сообщало базовую информацию, пока не пришло время обратиться с тем, что мимикой не передашь. — Сними, — коротко велело оно, прежде чем сдернуть с тельца огромную чужую кофту, приглашая ледяной воздух рвать ощетинившуюся мурашками кожу. Мальчишка сжался, как обритая налысо зимой белка. Но остался на месте, как олененок падает в лежку перед хищником, или как щенок послушно замирает, поджав хвост, когда здоровый алабай внезапно решил его изучить. Однако, именно страха в мальчишке и не было. На детском лице бледно и отстраненно клубились только совершенно неопознаваемые, передавленные, как клубок змей на дороге, негативные переживания. А существо хватало его за руки ледяными пальцами, будто хотело стащить следом и саму кожу, крутило руки. Оно приближало свое хищное лицо, принюхиваясь, не встречая сопротивления. Ребенок терпеливо смотрел прямо своими странными, темными пустыми глазами, выжидая что-то, что могло быть известно только этим двоим. Странный в этой своей холодной зябнущей пустоте лица. Будто маленькое наглое хищное животное. Через несколько секунд этого одинокого дрожащего неуюта, мальчик, наконец, пропустил немного воздуха между сведенных в тугую полоску бледных губ: — Меня не трогали. И как бы тихо ни выдохнул он свои слова, тварь замерла, как всегда замирала при виде нацеленного на себя оружия. Как фарфоровая статуэтка замирает, слыша тихие шаги приближающейся к гостиной старушки, чтобы никто никогда не заподозрил, что она умела танцевать. — Я в порядке, — сказал он еще раз голосом таким же тихим. Настолько ровным и пустым, что на нем можно было бы играть, как на флейте, если бы мальчик решил только посильнее сдавить ребрами свои легкие. Ветала отстранилась, заглядывая в еще мягкое от детства лицо, собирая мимику в беспомощно сжатые в грустную линию губы, печально сведенные брови. — Хорошо, — выдохнула она, подаваясь назад. - На, надень обратно. Ребенок снова послушался, чуть торопливо ныряя в еще не погасшее тепло одежды. *** Двое полусидели на земле, обласканные покровом видимого умиротворения. Тоскливые, прикованные: один — за глотку цепью, второй — за невозможность выжить, если уйдет. И этот первый делился своей странной печалью, напевая по кругу одну и ту же песню. Между ними висело наэлектризованное облако какой-то нездорово тугой связи. Маленькая птичка была слишком тупой, чтобы что-то четко понимать. Но она ощущала спинным мозгом. Ларк не шевелился, наблюдая за этой связью недобрыми глазами способного подмастерья вешателя. Этот мальчишка был там, внизу, когда все случилось. И Ларк не мог забыть его пустое лицо, уставившееся на людей; тупое, почти как у этой твари. Он испугался — но испугался только их оружия. Причастен ли он к убийству Марка? Может, он толкнул доверчивого приятеля в спину? Они оба никогда не обращали на щенка достаточно внимания, никогда не принимали его всерьез. Вечная молчаливая тень в углу, ведущая с ними дел не более, чем благородный металл с инертным газом. Сученок. Он не услышал, как Кайт подошел со спины. Только увидел, как голова существа поднялась, вонзаясь медленным пустым взглядом куда-то в пространство за спиной. Взгляд мертвеца, взгляд хищной двуногой рептилии; того, кого природа еще не одарила мимикой, или кому уже не полагалось ее иметь. Выжидающий взгляд смерти в отражении начищенного лезвия гильотины. От него кололо между позвонками; инстинкт из самой глубины живота кричал и путался в двух противоположных указаниях: беги и одновременно замри. Но тварь смотрела не на Ларка. И тело само по себе бессильно отнялось; оно не желало давать повода обращать на себя это внимание. Вот тогда-то Ларк прочувствовал всю глубину разницы между тем быстрым оскалом, обращенным к нему, и настоящей готовностью убить без предупреждений и подсчетов рисков. Оказывается, полтора десятка минут назад его буквально вежливо попросили остаться в стороне, ему честно намекнули, с ним действительно попытались избежать столкновения. Кайта же ни о чем не просили и не предупреждали. Его просто готовились убить, если получится. — Не выебывайся, отпускай его, — произнес человек спокойно и ровно. Даже если Кайт испытывал такую же дрожь в глубине своего солнечного сплетения, он не выдал ее и единой нотой. И Ларк с ужасом понял, что ему придется научиться так же, если он хочет выжить в этом бизнесе. — Отпускай. Ему пора в дом. Тварь не повела и бровью. — Что, хочешь, чтобы он тут с тобой всю ночь провел? И что ты с его трупом под утро делать будешь? Хоронить? Или все-таки подожрешь? Невозможно сказать, оценила ли она этот словесный укол. — Он у тебя замерзнет насмерть. Уже весь дрожит. Так можно переубеждать вынесенную на берег дохлую акулу выплюнуть ногу рыбака. — Ты чем его греть собрался? А кормить? Ящерицу ему поймаешь? Мышь? Крота выкопаешь? Не выебывайся. Пусть идет в дом. Но дохлая акула все-таки разжала челюсти и последним спазмом живота вытолкала-таки из брюха чужое мясо. Паучья рука соскользнула с еще теплого плеча и существо медленным голосом велело: — Иди. — У них этот перепад в разы больше ощущается, чем у людей, — наставлял Кайт. — С точки зрения такой взрослой хуйни, они, наверное, вообще не врубаются, как их выблядки в принципе могут выживать. Да и самки рожают туго и редко. С того и такое отношение. Н-да, мелочь свою они стерегут, конечно... Ты жрать будешь, нет?! — огрызнулся он на мальчика, прежде чем продолжить. — Но тот молодой еще. — Мужчина неопределенно мотнул головой в сторону улицы. — Совсем молодой... И, надо же, даже у него уже поперло. Ларк смотрел, как мальчишка похоронно подносит ко рту исходящую паром ложку супа, с отвращением, будто тот собирался глотать червяка. — Так этот — его... — Нет, — быстро ответил Кайт и после недлинной паузы решил немного разъяснить: — Просто у них так винты в голове закручены. Ему не принципиально — чей. Но если вот этих двоих сейчас отпустить, похоже, будет уже его. Они ловко перехватывают родительские обязанности. Все по тем же причинам. Щенки у них на вес самородков. Ребенок поднял голову и Кайт оскалился в ответ: — Закатай губу. Жри. Пока ты способен жрать суп — у тебя отсрочка. Но да, — вернулся он к разговору, — если бы мы тут вообще его выблядка держали, дела шли бы, конечно, хуже. Говно по трубам бы тут потекло. И тут же провалился в какую-то далекую и глубокую мысль, где-то на самой оконечности затылка его ждало родное зудящее место. — Бабка говорила, — пробормотал мужчина куда-то в ближайшие два сантиметра ото рта, — что он ебу дал, когда одна из его сук с дитем в брюхе издохла. И где бы ты был сейчас, сученок, если б не это счастливое совпадение? — спросил он одновременно и ребенка, и кончик своего носа, потому что даже собственные уши не имели шанса расслышать вопроса. — И где был бы я?