Голодный

Верткий, как змей, запертый в кольца, он ждет, затаившись. И таращится своими провалами вместо зрачков в человека, будто вбивает альпинистскую кошку прямо в лицо. Тихо, со стальным нажимом. Их взгляд никогда не легкий. Они как будто пытаются стесать кожу мелкой наждачкой; таким взглядом внимательная акула провожает садящуюся на воду прямо перед своей мордой чайку. Больше никаких слезовыжимательных историй о том, что кто-то кого-то где-то подставил, кто-то кого-то сдал издевательств ради, кто-то что-то не так понял... Все все правильно поняли. Никаких подстав, никаких невинных жертв и случайных подвернувшихся под руку неудачников. Все на своих местах. И ветала больше не считала нужным даже моргать. Этот взгляд неприятный, но если ты работаешь с ними достаточно долго — нормально. Привыкаешь. Машинально, успокаивающе поглаживая чуть дернувшегося в спинном мозгу жучка, в которого ужались все животные инстинкты, Спэрроу мягко дергает за крепеж плечевого сустава. — Спокойно, спокойно, приятель, — бормочет он, — я скажу, когда будет больно. Он ведет указательным пальцем по кромке врезавшейся в плечевую кость стали. Их принято крепить туго, с человеком так нельзя; не до сломанных костей, но до ушиба мягких тканей. Так надо. Если дать суставам развить амплитуду, она сможет вырвать себе запястье и высвободиться. А тут не нужно ни вырванных запястий, ни высвобождений. Все закреплено на своих местах, все твердо. Поэтому уголок его рта чуть дергается вверх, как у палеографа, нашедшего в прорисовке куска мрамора знакомые латинские линии. Вот например, сейчас? Считается ли это за больно? Больно ли ей от того, что ее так перетянули? Глубоко философский вопрос, который, может, и хочется задать, пока стоится так спокойно, не отрываясь от отравленного взгляда. Пока тварь соскребает остатки его лица своим убийственным вниманием, Спэрроу может лишь нежно капать в ответ плавящимся, как масло в руке, выражением лица. Выражением человека, оставившего любые серьезные исследования, но все еще способного испытывать нежность к процессу познания. Ровно прежде чем резко завести руку, чтобы задрать верхнюю губу. Чуть перерастягивая и даже, может, слегка надрывая уздечку — но лишь самую малость, задача сорвать мышцу рта не стоит. Просто нужно, чтобы головка сканера ровно вписалась в оставшуюся полоску десны над стальной пластиной. — Тсс, это пока не оно, не оно. Спокойно. Спокойно, приятель. Но она и не дергается. Но будет. И Спэрроу дает напиться своим социальным эмоциям. — Тихо, тихо... Оспади. Ну у кого такие руки из задницы. Ты посмотри, а... Линда, на экран. Вот тут видишь? Видишь, как трещина пошла? Во-о-от, во-от так она идет. Это происходит, когда удар наносится чуть под углом снизу-вверх. Никогда так не делай. Вот здесь она кончается — смотришь? А вот тут сразу уже нерв проходит. Так вообще ни в коем случае нельзя делать. Вот тут оно поплотнее — она пыталась нарастить соединительную ткань, но на кость уже не хватило. Фиксировала трещину, чтобы дальше не ползла. Они умненькие... Так, ну... ладно, я не вижу, чтобы серпентарные каналы задело. Кажется, удар приходился только на дальние моляры. А серпентарные... да, все чистенько. Надо же, убить все-таки не хотели. Какие же умники. Ну и чудно! Сладко перехрустывая позвонками, он потягивается, готовясь провести следующие полчаса с цепенеющим перетягивающим напряжением во всем поясе верхних конечностей. Благо хоть на деньги за такую работу массаж можно себе позволить. Собственно, в этом и есть весь смысл нахождения здесь. — Да, приятель. Ты не из самых неудачливых. Мог ведь... ухххх... помереть легко, — человек свел и развел лопатки, будто журавль, готовящийся подняться в клин. — Ну что, я надеваю наушники... а это значит, сейчас будет больно. Все готовы, коллеги? Скругленным плотным стержнем, как рычагом, челюсть выбивают из сустава и отводят вниз. Так удобнее. Первый этап самый неприятный. Еще никогда ему не приходилось переделывать дерьмовую работу за другими. Сначала нужно осторожно извлечь старую акколаду. Кровавый полумесяц человеческого признания. Корону принятия в семью. В общество. В расширенное общество. «Зато не убили на месте. Тоже ведь прогресс нравов», — мог бы подумать Спэрроу, если бы его волновали эти материи. Но сейчас его волнует кусок зуба, отвалившийся следом за отошедшей железкой. — Ну бля-а-адство... - мяучет расстроенный кот над миской обезжиренного молока. Второй осыпается мелкими щепками тут же, не дав оправиться от первого расстройства. — Ну что ж за люди-то. Ну не умеешь — не берись же ж... Он снимает пластину аккуратно, собирая в нее множество с готовностью отходящих беспомощных болезненных осколков. К счастью, основной стресс действительно пришелся на моляры. И еще треснули только они сами, а в кость не пошло. Почти с беспокойством человек находит вторичные клыки, ужатые в свои каналы до двух трогательных выступов белой кости посреди растекшейся красной кашки. Они купались в металлической ванночке собственной крови уже долго. — Давай, давай, — тянет он прорезиненными щипцами за один. — Давай. Покажи мне его. Во-о-от так. И второй, ну-у-у-у-у-у. Во-о-о-от хорошо. Отлично. Спэрроу не был уверен, что тварь его слышит. Она слишком кричала. С того момента, как он только начал выкручивать из его мяса шурупы, она уже не сдерживалась. Будто только ждала команды. Но человек доволен видом клыков — идеально ровные, они действительно в безопасности пережили все злоключения веталы, спрятанные в своих каналах. — Молодец. Все, забирай. Прячь назад, — теперь надо заставить его их убрать. Так глупое животное не понимает, почему ветеринар хочет то затащить его на весы, то поставить обратно на землю. Он чуть щелкает резиновой частью инструмента по серпентарным ямкам на кончиках, подбадривая задвинуть ядовитые зубы в челюсть. Говорят, если оно цапнет, смертность под девяносто с небольшим процентов. Спэрроу не ощущает себя настолько удачливым человеком. И еще он страшно не собирается вредить этому жалу. Все ради продолжительности жизни. Обоих. И не только обоих. — Та-а-ак. Вот умница. Хорошо, хорошо. «Линда, смотри. Вот такого у тебя быть никогда не должно», — телепатически передает Спэрроу ассистентке, надеясь, что она понимает, чему стоит учиться в таких ситуациях: как делать не нужно. Бедняге забивали акколаду по сырцу сразу на кость. Так делать никогда нельзя. Так можно их убить. Но кость выстояла. А может... хм. Белая салфетка диковинной пиявкой присасывается к сквозным отверстиям, расчищая обзор своему хозяину. Но в принципе... Хм. Ну если так посмотреть, то вообще-то... Надо же, а клинья вбиты на удивление симметрично и ровно. Может... — Может, тебе и не стоит сверлить новые, а, приятель? Поверь, ты ведь этому порадуешься. Хм. Трещин-то по кости нет ведь. Все плотненько сидит. Зачем тебе четыре дырки, если нужны только две, правда ведь? Зачем нам с тобой четыре дырки... Хм. — Цокает языком в вибрирующую криком тишину наушников. Звон воздуха можно ощутить даже подушечками пальцев. Он сам уплотнился до состояния напуганного животного, наполнившего всю комнату. Ей больно. Конечно, ей больно. Может, и не стоит лишний раз пробивать кость — кому это нужно? Спэрроу хмыкает самым краем губы. За это спасибо он никогда не получит. Ни от покупателя, который будет играться в свои игрушки подольше, ни от веталы. Да, ведь и правда. Нагретую пластинку примеряют под старые отверстия. Чехол на ядовитую пасть, коронка признательности от человечества за то, что изящный инструмент убийства будет покоиться на полочке. Нежно чирикающим, почти утешающе ласкающимся ультразвуковым инструментом она подгоняется по арке. Вкручивание плотных штырей напоминает подтягивание за поводок норовистого щенка. Вот и все. Теперь не слетит... Хорошая ручная ветала. Теперь никуда не уйдет. И даже на воле не выживет. Зато не убили на месте. Дураков снимать наушники нет. Она все еще орет и воздух дрожит, и дрожит от ее бессильных рыбьих воплей. Ей больно. Она страдает. Но скоро успокоится. — Все. Все. Все закончилось. Было недолго, — сообщает человек трясущемуся в лихорадке воздуху. Привычным жестом приподнимает вилкой язык и вводит иглу. Теперь чутка подкормить. И все. И все справились. Потом он успокоился. Медленно отходил, лежа в своем высоком узком колодце. Пробовал языком приставший к челюсти металл. Робко подергивал и поглаживал его изнутри клыками на оставленные пару миллиметров свободы. Надо же... не соврал, мешок с кровью. Теперь оно и правда лучше.