Голодный

Сегодня это уже не лисица на удавке. Та в своем аркане тявкает, хрипит, повизгивает, прыгает и рвется то в одну, то в другую стороны; пушистый мячик ужаса и ярости. Она двигается рывками, не сводя глаз с обидчика, она дает себе несколько секунд передышки перед спазматическими удушающими скачками, подбрасывая свое тельце на задних лапках, надеясь выскользнуть; а все из-за своего природного наивного незнания, что такое петля. Нет, сегодня это не лисица на удавке. Это рыба на леске. Нет ни ярости, ни ужаса, ни непонимания, ни удивления, ни незнания в этом одном сплошном конвульсивном, непрекращающимся рывке своих жабр из-под раздирающего тонкого лезвия. Рыба готова оставить их на леске, лишь бы отпустили. Рыбе все равно, что она умрет, разорвав свои жаберные дуги в лохмотья; настолько ей все равно, настолько она готова, что даже эти готовность с равнодушием в ней уже не присутствуют. Они слишком уже выдавлены, чтобы оставить место одной сплошной незатихающей конвульсии — разом всем телом. И совершенно безмолвное и бесполезное открывание рыбой своего рта лучше всего намекает на этот безумный, бесполезный, глупый, полный ужаса визг и крик, прерывающийся лишь долями секунд шумного набора воздуха в легкие. Сегодня это рыба на леске. Сплошная непрекращающаяся конвульсия, норовящая оставить в руках конвоиров куски кожи и конечностей; если бы ее суставам только дали размах для маневра, она бы уже вырвала себе все предательские части тела, не пускающие на волю. Какая же она молодая, значит... Спэрроу задумчиво рассматривает вентилятор вытяжки, докуривая сигарету в вялой спешке. Ум его, как пластилин, переминает картину. На самом деле, он ничего не сделал особо; просто заглянул посмотреть, что все в порядке, и велел вытаскивать на вторую часть процедуры. И пока они будут заниматься тварью — тащить, крепить — он совершенно справедливо планировал выкурить свою бодрящую утреннюю сигарету, раз варка кофе чрезмерна по своей продолжительности и заедает ценное рабочее время. «Да идите вы нахуй, блядь, крутите инструменты сами, дорогое в рот начальство». Так что много он там не увидел, прежде чем развернуться и поспешить в сторону курилки, экономя драгоценные минуты. Но составить мнение успел. Так ведут себя только совсем молоденькие; они плохо терпят процедуры, они еще очень плохо справляются, у них еще слишком мало опыта в их жизни на воле, чтобы выносить такие экзерсисы. Итак, сегодня это рыба на леске. Понятно. Мудро он полумеханически натянул наушники еще только выходя из курилки; не нужно быть Нострадамусом, чтобы понимать, что ждет в процедурной. Коллеги уже мирно и совершенно неслышно звенят инструментами с лицами, мило обнятыми сглаженными ушками отопротекторов. Даже не поднимают головы при его появлении. Но он и не звезда Мулен Руж, чтобы вскидывать голову к лучам его присутствия. А рыба все рвется и рвется конвульсивно в своих тисках, не закрывая рот, пытаясь выиграть у стальных обручей хоть немного амплитуды, хоть кроху размаха, который будет достаточен для того, чтобы вырвать сустав и отскочить. А ее ведь совсем еще никто не трогал. Должно быть, боится не успеть выразить всю степень своего неодобрения в сжатое время процедуры; решил начать заранее. «Не стоит, не стоит, — мысленно вздыхает Спэрроу, смакуя сигаретный привкус нёба. — Я хорош в своем деле, но я не виртуоз. У тебя сегодня будет время, приятель, чтобы высказать мне все, что ты думаешь обо мне и моих методах». Он машет рукой, обращая на себя внимание, указывает на тележку с инструментами, на лампу на треноге, демонстрирует два пальца два раза — привычно общаться жестами. «Ну что же ты так рвешься, будто убивают». — Тише, тише, приятель, — рассказывает Спэрроу сияющим начищенной сталью щипцам для ортониксии. — Сегодня будет не так страшно. — Пару раз жмет ручки, проверяя захват. — Сегодня мы так близко к нерву не лезем. У щипцов в плоскость спилен нижний край и прорезинена кромка верхнего. Снова показывает два пальца, на этот раз — широко разведенных. Несколько раз тычет в воздух — это язычная вилка; подкормите пока, значит, а я другим займусь. Недлинный стержень переливается электрическим светом лампы, отбрасывая искры волшебной палочки, пока совершенно равнодушный к его волшебству человек почти машинально прикладывает кусок металла к пальцам, насильно развернутым удушающими кольцами. Пока голову существа занимают подкормкой, у него есть все время на свете, чтобы подобрать инструменты по длине. Где-то на самом краю поля зрения тварь отказывается принимать еду. Она сжимает челюсти, обрывая свой нечеловеческий вой. Она поджимает губы. Все, что способен зарегистрировать Спэрроу — это беспомощное сокращение мышц распятой на столике кисти; остальное ухает куда-то на самые задворки его авторегистратора окружающей реальности. Не спеша он перебирает стержень за стержнем, пока где-то там, в размытой и неважной реальности бокового зрения, коллеги без особого труда размыкают стальным рычагом ослабевшие челюсти. Больше он не дается так легко, конечно же. Но никто его в том и не винил, справедливости ради. Все здесь к такому относятся с полной корзиной понимания. После венчания кормить всегда сложнее, и это так же естественно, как выпадение осадков вниз. Для Спэрроу куда важнее подобрать длину стержней поточнее. — Ну тихо, тихо. Дружище, не дергайся. Сегодня будет не так страшно, я же обещал, — бормочет он, лаская пальцами шелковый вольфрам. — Все-о-о-о-о у тебя будет хорошо; жить будешь. Чщ-чщ-чщ. Пять длин по два раза — готово. Вторая и последняя церемония акколады. Буквальное значение слова — посвящение в рыцари. В современном английском слово приобрело значение оказания большой чести. Лучшего, что человеческий мир пока нашел предложить этим внезапно обнаруженным соседям под мягким боком. Торжественное принятие, экстренное одомашнивание. Посвящение в свой мир. — Зато жить будешь, — хмыкает человек уголком рта, снова берясь за щипцы. Кто-то пытался звать вторую половину двухчастной акколады «обручением», подражая ироничному звучанию «венчания». Иронично, что обручение случается после венчания; иронично, что акт спешной, почти панической доместикации покрывается терминами бракосочетания. Иронично, да, но «обручение» в язык не вжилось. По крайней мере, Спэрроу этого часто не слышал. Может, потому что в процедуре от обручения оставалось лишь повышенное внимание к пальцам, которым вместо нежных колец полагалось куда больше металла. Хищное жвало обпиленных ортониксических щипцов легко ныряет под ноготь указательного пальца. Легко, то есть, неглубоко. Глубоко оно заходит уже вовсе не легко, нехотя давая себя подгонять пинками прорезиненного молоточка. Что Спэрроу выучил, так это то, что во-первых, начинать лучше с указательного пальца (он самый простой), а во-вторых, точно как с венцом, не допускать никаких непонятных и никому не нужных углов. Лезвие пьет кровь в идеальной параллели с линией пальца, не ломая, но мягко срезая ногтевую пластину, после третьего удара подчиняясь молотку уже совершенно спокойно. Человек окидывает результат работы метким и быстрым взглядом, как опытный охотник собирает одним небрежным движением силок на мелкую птицу. Срез ровный, палец вскрыт хорошо, ноготь не обломался. Он движется дальше. Где-то там пленник бьется о подголовник; молча зажевавший губы стальным венцом, доверяя людям слишком мало, чтобы снова добровольно откинуть челюсть. Слишком запуганный, чтобы даже позволить заново вырваться крику. Но дураков, все-таки, нет. Наушники никто не снимает. Все-таки, очень молодое; как знать, как будет держаться дальше... Один за другим оно теряет ногти, как еще живая рыба, трепеща и сопротивляясь, теряет чешуйки под ножом неопытной, начавшей разделку наживую кухарки. Ее орудие лезвие, и вместо одного уверенного движения она, по глупости издеваясь, роняет на пол полукружье за полукружьем, никак не приладив по-человечески инструмент. Но Спэрроу не ощущает себя неопытной кухаркой. Напротив, это чистая работа. Он бы ей гордился, будь ему до того дело, задумайся он на секунду о том, чтобы остановиться и поразмышлять над этим. Наверняка ведь у кого-то эта же работа выходила плохо: оставляла осколки ногтей в пальце, крошила пластину, резала ее и вынимала кривыми кусками. Спэрроу мог бы и правда хоть немного отдать себе должное. Одна за другой десять идеально ровных чешуек упало на стальной поднос, пуская свой кровавый сок. Человек бросает косой взгляд на молодую, конвульсивно и беспомощно бьющуюся в крепежах тварь. Убеждается, что все в порядке. Да, в порядке, пока живет. Она лишилась своих хватательных верхних зубов. Пришла пора отнять у нее хватательные верхние пальцы. Второй круг. Острие хищного вольфрама входит во вскрытую щипцами зону под минимальным углом, заходя с самого кончика — нельзя пройти костяшку поперек и насквозь. Нужно войти в нее — но плавно, как такса ныряет в лисью нору. И ни за что нельзя пробить поперек линии пальца — потому что пробивать надо вдоль. И вот пробит сустав первой, дистальной, фаланги. Без усилия, как балерина скользит стопой в разношенные пуанты. Пробить косточку, но так плавно, словно там под стержень уже давно был заготовлен канал. Итак, пробит сустав средней фаланги. Перезабивать стержни — ужасная и мучительная работа; просто потому, что новый инструмент поведет по прежнему пути; а значит, необходимо будет сместить угол удара... Тяжело рассчитывать. Да и твари меньше мучиться, если с первого раза со всем покончить. Даже если сама природа их боли вызывала у Спэрроу заинтригованность зоолога перед новым видом полевой мыши, он бы никогда не взялся спорить с тем, что они от этого каким-то своим образом в любом случае страдают. Наконец, пробит сустав проксимальной фаланги. Вольфрам занял свое место, скрепив одну за другой три маленькие косточки, останавливая свое жало где-то на самом краю ладони, не погружаясь слишком глубоко в ее тело, убегая от ловушки берущих угол костей пястья. Воздух снова зудит от вибраций, как укушенный комаром. Спэрроу не видит, но, наверное, тварь снова решилась разжать зубы. Честно, он бы лучше пять раз на дню сажал венец, чем занимался этой каллиграфией... Линда заботливо промакивает со лба испарину. — Ну тихо, тихо. Все. Глубже не пойдет. В схождение лучей нерва не идем. Все-все. Успокойся, — рассказывает человек следующему стержню. Два раза по пять вольфрам входит, как смазанный в жире убитого дракона меч входит в родные ножны. Ну а теперь... Самое неприятное. Спэрроу ненавидел угадывать вкусы людей; особенно тех, о которых знал только то, что они где-то нашли себе деньги выкупить у них с рук одно из их существ. Он и подарки-то дарить не любил именно по причине тупого стояния и мучительного прикидывания на себя максимально неуклюжего, как будто вытащенного с утренника в детском саду, костюма «хммм, а вот если бы я был этим человеком...». А теперь это стало частью рутины. Ворча и недовольствуя где-то в пространстве между висков, человек один за другим раскрывает два элемента фиксации на пальце. И тот уже не дергается. Мышцы сокращаются и расслабляются — но не справляются с предательски прокравшимся под них вольфрамом. Ни один сустав больше не способен подчиниться воле дрожащих мышечных волокон. — Ну-ну. Не плачь, не плачь. Самое страшное для тебя я уже закончил. Осталось самое страшное для меня. Наскоро он собирает салфеткой самые большие и скользкие сгустки крови, ласкающие ладонь, как алые медузы. Хватка должна быть прочной, попытка будет всего одна... — Спреццатура, — цедит человек ядовитым ругательством. И слово это поразительно услужливо и удобно ложится на кончик языка, чтобы быть выплюнутым через презрительно сжатые губы. Спреццатуры спреццатуры. Цепко, как в тисках, зажимая текущий темной кровью вскрытый конец пальца, Спэрроу единомоментно тянет его вверх и тащит за алый оскал зеркального вольфрама, выступающий из пальца на едва достаточный для хватки сантиметр. Человек ритуально повторяет начало кровавого обручения, снимая, как ноготь за ногтем, металлические пародии на торчащие звериные когти, пока пленник рыдает, мечется, хрипит затравленным зверем. Под это хочется бормотать древнюю языческую молитву, но Спэрроу таких не знает. Эти когти тянут за собой тонкую сердцевину трехсоставного стержня, на долю секунды открывая суставу его прежнюю подвижность. Долю секунды, которая нужна туго сведенной пружине, чтобы раскрыться и закрепить положение костей насовсем. Первое резко-плавное движение — на себя и вверх. Сустав проксимальной фаланги загибается, поднимая указательный палец, укладывая его под тупым углом к остальной кисти - щелчок. Стальная свернутая гадюка разворачивается, пазы насовсем схлопнулись, два ребра рыбьей кости выстрелили вовне, в сустав, зарываясь в кость и нерв, превращая спицу в стрелу, летящую в ладонь. Если выдирать — то теперь только вырывать сустав с пальцем целиком. Срединная фаланга чуть-чуть сгибается вниз — щелчок, запирающий второй сустав следом. Третьего щелчка на палец не положено, дистальная костяшка не должна содержать в себе инструмента - тварь легко сможет до него дотянуться, разгрызая верхнюю часть пальца от отчаяния или злости. Если цена извлечения стержня - лишь порча верхней трети пальца, то это слишком хорошая сделка. Альтернативой суставной фиксации может быть только полная потеря функциональности; чтобы бороться не было соблазна. Верхняя треть спицы вольфрама выходит, вытягивая за собой тонкую ножку сердцевины. Пять раз по два. Пока кисти не застынут в чем-то, что Спэрроу условно представлял в качестве спреццатуры, рожденной ударами темперы Боттичелли. — Ну все, все. Не плачь. Это было последнее. Тихо, тихо. Щ-щ-щ-щ... — Сдирает полотенцем с рук кровь, уже мысленно заваривая себе чашку густого какао. — Щ-щ-щ-щ-щ, щ-щ-щ. Может быть, даже с маршмеллоу. Было бы неплохо, если там еще осталось. Кстати, хороший вопрос: различают ли твари на вкус сладкоежек от ЗОЖников? И если да, кто им больше нравится? — Все, я ушел. Все закончилось. Не плачь, не плачь. Тебя еще сейчас немного подкормят — и все. И больше тебя уже трогать не будут. Твоя акколада закончилась. Да нет, какое маршмеллоу?.. Уже все растащили нафиг. Здесь же ничего без сторожевой псины оставить нельзя. Спэрроу с наслаждением стягивает наушники, вдыхая коридорный, не разбитый голосовыми вибрациями воздух.