Голодный

Вокруг простерлась лишь бело-черная пустота. Черная от задушенного облаками лунного диска и белая от яростных снежных фурий, пляшущих в свете фар. Стоут мог только довольно ворковать, как переросший свою шкуру пушной зверь, от того, что каждая линия пути хорошо прочерчена в его глубинном невидимом навигаторе. Пурга. Злой дикий зверь, еще не вымерший в лесах. Она грызла колеса его тарантаса, бросалась на окна какими-то неправдоподобно твердыми кусками смерзшегося снега и, конечно, отчаянно мотала дорогу на свое поганое веретено. Лишь снежные фурии язычески-красиво плясали в свете фар. Это та самая красота, которую Стоут оценить никак не мог. Может, потому что устал. Может, потому что начинал проваливаться в зимнюю депрессию, едва успев порадоваться, что осенняя его миновала в этом году. А вообще, потому что заебался. Тварь надо было убить давно. После первых трех отказов. Она сгноит их здесь. Медленно, уверенно, она сгноит их всех. Он чувствовал это в гландах, сука давила и перетирала их своими пальцами даже когда не находилась рядом. А он отчаянно старался держаться подальше, как утопающий отгребает от водоворота. Если бы Стоуту хватало места между его толстым черепом и опухшим от утомления мозгом, он бы рассказал сам себе старый анекдот: Идет мужик по полю, видит — колодец. Решил он от нечего делать проверить, глубок ли. Бросает камушек, ждет — не слышно, чтобы упал. Бросает камушек побольше, ждет — тишина. Находит практически что валун, швыряет в зияющую бездну — опять, что ж ты будешь делать, тишина. Порыскав еще немного вокруг, находит старую брошенную рельсу. Кряхтя, поднимает ее, едва тащит до колодца, и, наконец, сбрасывает. Ждет. И вдруг — крики, визги, топот копыт — к колодцу на всех парах несется орущий козел. Не сбавляя темп, он подскакивает к колодцу и с разгона сигает в его зияющий провал. Озадаченный, мужик стоит, чешет репу, думает, что же это такое было. Тут голос из-за спины: — Мужик, а ты моего козла не видел случайно? — Да вот только что какой-то бесноватый в колодец прыгнул. — А, не. То не мой, мой к рельсе был привязан. И Стоут по ощущениям, наверное, смог бы законно сравнить себя с несчастным животным, летящим через прожорливую бездну колодца. Вокруг — только белизна осыпающейся от скорости падения собственной шерсти. Но нет, то лишь снежные фурии дико пляшут свой неистовый danse macabre.* «Надо перестать кормить, — думал он, удушая в хватке руль со злостью догоняющего свою рельсу козла. — Туда ему и дорога. Поставить естественный таймер на продажу. Если его шкура хуй без масла стоит, то туда ей и стелиться». Он должен был, вообще, возвращаться только через два дня, но в теплоте мотеля тоже не сиделось. Каждый раз, думая о Ларке, оставленном наедине с этой голодной сколопендрой, он ощущал, как его гланды начинало сдавливать. Но теперь его не успокаивало даже то, что Кайт вернулся раньше. — Хероебину только не неси, да? — шипел он сам себе. — Ты это уебище всучишь или прохуяришь все ебаные деньги. Откуда эта иллюзия, что со следующей будет проще? Ему даже в голову не приходило, что, может, рынок вовсе не заточен под одиночек. Что полторы штуки монополистов поделили свою клиентуру и не оставляют никакого пространства для мелкого ИП. Подумать сейчас так было бы слишком депрессивно, а все ведь и без того как будто бы хуево. Он доберется только к утру, когда фурии улягутся спать по своим свежезастеленным сугробам. Он и сам будет готов уже уснуть прямо в машине, но продолжит держать шею вертикально только потому что... да что уж там оставалось? Разве что машину загнать в гараж. И Стоут загонит ее в свой гараж, присоседив на второй свободный слот, где-то под полом которого неслышно уху будет звенеть трудяжка-цепь. Он пойдет в дом, загребая тяжелой подошвой бархатистый свежий снег. Он не наденет перчаток, а потому неуклюже спрячет широкие ладони в рукава. Уставший, он откроет в рассветной тишине гостеприимно незапертую дверь. Тогда тишина положит атласные ладони ему на плечи и у Стоута на миг от усталости подломятся колени. Но до кровати останется всего лишь пересечь пару комнат, и он не захочет задерживаться. Куда-то мимо полки он уронит брелок от машины и поленится его поднимать. Он откроет дверь на кухню и, как кошка, из-под нее выскочит юркой тенью маленькое комкообразное существо. Уже машинально ему захочется дать мальчишке оплеуху, но он уже будет слишком уставшим... — Кто ж тебя выпустил, паскудыш... — пробормочет он, но даже не потянется ударить. Это будет какое-то странное выплывшее на поверхность чувство, которое он то ли успешно подавлял раньше, то ли вот оно, родилось на глазах... Он подумает, а не становится ли уже слишком старым? А способен ли он и правда тягаться с этими силами? Он ощутит себя на распутье: он может убить подвальную дрянь для ебли и уйти на пенсию. Или он может сдаться ей прямо здесь и сейчас. Шрамы на предплечье нагреются от этой мысли. Он снова лениво, как через утреннюю сухую пелену, которую невозможно сморгнуть глазами, вспомнит о ребенке. Тот будет стоять у стены, изогнувшись, как шипящая кошка, не отрывая от мужчины своих диких округленных глаз. Поймет ли он, что человек износился за эти несколько месяцев? Маленькое, глупое, дикое создание... Не так и важно. Стоут замахнется на него скорее для проформы, чем из искреннего желания ударить. Кайт плохо терпел эти его щедро раздаваемые мелкому затрещины, но теперь Стоут как-то и сам будто не очень в ней ощутит нужду. — Что вылупился? Хер ли не спишь? Кому ебучую кровать ставили? Не хочешь спать как человек, будешь спать на полу, как, блядь, тебе и положено. И когда ребенок испуганно отползет в тень, тишина снова проведет по человеку своими атласными ладонями, на этот раз приподнимая волосы на затылке. По хребту пробежит волна мурашек то ли от переутомления, то ли от звериного чувства опасности, которое никогда не проходит в этом доме. Тварь поразила его, как черная плесень. Каждая щепка здесь шпионила для нее. Здесь снились тяжелые параноидальные сны, выжирающие глаза изнутри, сухие, будто присыпанные мелом, поутру. Тогда Стоут тяжело вздохнет, снова смиряясь с этими тяжелыми чувствами проклятого места. Ему захочется воды. Тогда он возьмет липкий стакан со стола и пустит в него немного чистой сладковатой ледяной воды из какого-то непромерзающего подводного источника, подведенного к дому, к крану. Какого-то неведомого подземного озера... Или реки... Шумящей где-то там, внизу, под его подошвами и метрами, метрами чернозема. Он будет пить холодную воду широкими глотками, чувствуя, как скручивает в холодных коликах живот... Поставит стакан, чувствуя, как его липкость остается на пальцах, тянется вслед за ними, будто еще не до конца свернувшаяся кровь, намазанная на стекло, как подтаявшее масло — на хлеб. Тогда, освежившись, Стоут ощутит на себе знакомый взгляд. Это Ларк. Молодое, глуповатое лицо с широко открытыми глазами. Он будет смотреть чуть снизу, будто пытаясь выскоблить всю душу. Ему как будто будет что сказать, но он не сможет. И тогда тишина снова проведет атласными руками по его телу, на этот раз сдавливая в жестокой хватке теплые человеческие гланды. Сквозь редеющую пелену Стоут пристально рассмотрит лицо Ларка во всех деталях. Пустые распахнутые глаза, запавшие в глазницы, слипшиеся в липкие сосульки волосы, приоткрытые обмякшие губы, за которыми просвечивают покрытые красной пленкой зубы, интимно-ласковую игру рассветных лучей по растекшемуся вокруг головы вязкому пятну, перемазавшему всю посуду на столе, текущему со скатерти тягучими, как карамель, каплями. Оно будет перехлестывать края широкого плоского блюда, на которое возложили эту дурную голову. Тогда тишина по-женски нежно хихикнет человеку в самый кончик ушка, вызывая мурашки, и со всей силы вонзится своими ногтями в его сердце, не давая биться, заставляя пропускать удары. Мертвая голова приветственным гостинцем будет торжественно лежать на широком блюде для закусок, празднично увенчанная золотым нимбом бьющегося, как птица в окно, солнца. Ее положили специально к его приходу на самое видное место. Его ждали. Эту голову оставили для него. «И щенок все еще здесь. Значит, он еще поблизости», — беспомощно подумает Стоут, стараясь призвать хоть какую-то полезную мысль. «Где Кайт?» Он с подозрением окинет взглядом, как сетью, переставшие казаться дружелюбными ящички и дверцы. Черные мушки взметнутся перед глазами, как снежные фурии. В нос, как из пробитого пузыря, наконец ударит запах металла и смерти. Стоут боялся умереть... но хотел бы он, чтобы сейчас эти фурии вырвали из тела его душу прямо на месте, пока его присутствие еще не обнаружено тем, кем быть обнаруженным страшнее всего. Но у него скоро не будет времени думать о таких вещах. Тишина, ты тоже была фурией? ___ *Danse macabre. В русскоязычной литературе - пляска смерти. Популяризированный в 14 веке в Европе сюжет изобразительного искусства, в котором мертвецы, воплощающие саму смерть, в пляске увлекают за собой живых, зачастую играя при этом на музыкальных инструментах.