Голодный

Нет, это-то абсолютно нормально. Просто обычно немного времени нужно. Разводы по стенам отмываются, тут-то нечего бояться. И истерики эти проходят быстро, просто нужно время выделить. Да и не истерики это даже. Так что чего переживать? Нет, нет, да не убьет он себя. Просто, еще раз, время нужно, чтобы дошло. Это нормально, представление о собственной целостности тем уязвимее, чем разумнее животина. Человеку тоже непросто свыкнуться, если чего-то не достает. Взять хотя бы зуб. Ну неприятно же, когда что-то вытащили изо рта? Ну даже если он болел и вообще мешался, ну все равно ведь неприятно же, в конце концов? Был упор для языка — осталась ямка, куда постоянно проскальзываешь, пока совершаешь свои тантрические одному тебе известные традиционные движения языка. Все мы их делаем, у всех есть этот маленький ритуал. Передние зубы, задние... проверка сцепления. И всем неприятно, когда вдруг одно с другим не бьется. Так почему же должно быть удивительно, что он сидит, мотая вокруг своих мертвых суставов стальную цепь, и рвет? Рвет, рвет, рвет... Пытается сломать бесполезные длинные пальцы с остервенением схваченного за лапку городского голубя. Это больно, кто ж спорит. И когда бьется, как брошенная в воду в клетке крыса, о стены, оставляя разводы — тоже больно. Но ему же больше нечем ломать свои пальцы. У него ведь и нет ничего — цепь да стены. Ну конечно, он скулит и пищит. Это больно. Что за дурные вопросы! Кость ломается, раскалывается вдоль строгого хищного шпиля, загнанного под самую ладонь. Но опять же — к чему беспокойство, если все это проходят? Все набрасывают стальную удавку на пальцы и дерут руки; скулить, орать, причитать — все это совершенно нормально первые дни. Даже когда стальная пластина венца смяла дистальную фалангу, отрывая плоть от плоти, зажевывая пустующее ложе ногтя, пуская кровавые реки по подбородку — это ведь тоже ни единую секунду не было ни для кого новостью. И хищный, пустой взгляд, которым он расковыривал и препарировал свою рану, пытаясь найти ненавистный вольфрамовый штырь, свой дьявольский извод обручального кольца, наложенного сразу на все пальцы — этот взгляд все здесь знают. Вот она — блестящая головка металла. Торчит, как хвост гидры. Ухвати и рвани. Ну же, попробуй. И — останешься без пальца. Он закусывает металл и тянет. Умный — не рвет, сначала пробует. Тянет, после секунд оцепенения, выдавленных как будто ужасом при виде врага, торчащего из собственного тела. Тянуть через кость металл — это больно. Особенно металл, закрепленный на суставах изнутри. Рот, заменяющий хватку некогда ловкой руки, весь скользкий от застрявших и размятых по нему остатков мизинца. Выкусывать кость и мясо тупым железом вместо зубов — это грязно. И долго, и больно, и... и грязно, и... Катать и валять волокна нервной ткани об обезопашенные, изолированные резцы, полагаясь лишь на остроту нижних зубов... что сказать, он страдал, пока делал это. И ему нужно было еще несколько десятков секунд смотреть на открывшийся под этими усилиями металл, переводя дух, сглатывая куски собственной плоти, собираясь с силой воли, чтобы продолжить. Слезы и кровь разбавляют друг друга, стекаясь в единый ручей по нижней челюсти. Он ухватывает скользкий конец так плотно, как может, сжимает своими ослабевшими челюстями так крепко, как только позволяют голодные мышцы — и тянет. Скулит, прикрывая глаза, как собака под ударом хозяина, или как пленник, уложивший шею в прорезь гильотины. Тихо, высоко, на грани слышимости. Звуки тихой, вгрызающейся в кость, причиняемой самому себе боли. И тянет, наконец, срываясь на визг и отпуская. Палец отходит вместе со стержнем — и он понимает, что не иметь палец еще хуже, чем иметь его бесполезным. Орудие пытки не вытащить, не оторвав мизинец. Он пробует провернуть металл, пробует вести движение по кругу, ищет удачное положение — нет. Стержень тянет за собой сустав, вырывая его, грозясь утянуть за собой и кости, и оставшееся мясо. Но палец уже вдвойне искалечен. Разжеван на конце, расколот, вскрыт до середины средней фаланги. И зазря. Лисица отгрызет себе лапу, если та попадется в силок. Но ты? Ты, зная, что тебе никогда не дадут шанса вернуть себе руки даже номинально, даже если ты оторвешь и сожрешь все свои пальцы один за другим. Ты — будешь оставлять эту лапу в капкане, пока сам сидишь в клетке? Несчастное напуганное животное. И это нормально, что ему требуется время это принять. Это — и еще дисфункциональность раздробленных в крошку вокруг своего нового скелета рук. Он изувечен. И на смирение ведь справедливо необходимо заложить какой-то срок. Люди забрали его верхнюю челюсть, забрали его пальцы; они заперли, они держат на голодном пайке. Злые, плохие люди. Зато живой. Зато его можно больше не трогать. Да и не нужно. Еще вчера это была насаженная жабрами на острие крюка рыба — сегодня это уже безумная рептилия, дергающаяся с отрубленной головой. Нет, все, забудь, мы для него не существуем, разве не видишь? Это теперь только он — и его изящно замурованные руки; его спреццатура. Объект жалости и слепой ярости. Куда ему еще сейчас обращать внимание? Любое вторжение было бы лишним — так зачем же? Оставь его. Брось. Дай время. Раненое зверье никого к себе не пускает — имеет право. И ведь все это действительно справедливо. И голодная тварь больше не далась бы в руки человеку. Но... Но иногда приходится давать человеку приблизиться. Человеку с длинной иголкой в руке. Его легко узнать, этот всегда один и тот же. Он умеет открывать эту тяжелую толстую дверь и он приносит эту длинную иглу и стальную вилку с двумя зубцами. Он никогда ничего не делал, кроме как давал эту самую иголку. И голодная тварь перестала на него бросаться. День за днем, день за днем этот человек молчал и давал стальное жало под язык. И, кажется, за сердцем подволакивалось, как привязанный к ноге кирпич, пристававшее все тяжелее и плотнее осознание того, что, похоже, иного способа позаботиться о себе, кроме как закрыть глаза и разжать зубы, больше уже не будет. Закрыть глаза и расслабить шею в проеме гильотины. Нет... Эти пальцы больше ни на что не способны. Эти зубы... где они? За железной гробовой стенкой. Так чувствует себя продавшая человеку прыть за вымя корова? Можешь подойти, человек. Позаботься обо мне. Потому что сам я больше не могу. Говорят, что иногда кошка с привязанной к лапе лязгающей банкой может умереть от изнеможения. Что напуганное животное будет бежать от преследующего грохота, пока не свалится. Но мораль в том, что любое животное рано или поздно свалится. И голодная тварь свалилась, разжимая челюсти для безымянного человека, прижатая за шею к стене. Если она укусит его — он не даст иглу. Если он не даст иглу — она не сможет закрыть этот бессмысленно разодранный и текущий кровью палец. Пусть это и не оторванная в капкане лапа, но совершенно прекрасная в своей бесполезности жертва. Изящный мучительный способ донести суть поражения. Теперь надо всего лишь остановить кровь, всего лишь сомкнуть кожу над торчащей железкой. Хотя бы не превратить попытку вернуть руки в самоубийство.