Голодный

Это взаправду самая приятная взгляду наказанная собака. Сгорбившаяся на своей смерзающейся первыми холодами земляной кочке, поджимающая конечности, выставленная во двор на цепь за беспокойное поведение. За нападение. Бешеная собака. Действительно ли лучшее решение для злой псины — быть выставленной на мороз, а не получить свою дозу пропофола на острие иглы? Нет, у этой слишком дорогая порода. Фараонова собака; упругая и прыткая на вид даже с такой перебитой ссутуленной спиной. Даже на этих серых усталых конечностях тварь выглядит так, будто в любой момент способна пролезть в свой ошейник, как в обруч. Вытечь наружу. Не способна. Поэтому сидит, подобравшись на холоде, и ждет. То провожая людей внимательными глазами, то забиваясь за свою кочку, сворачиваясь, прячась от лишнего света. То снова плавно расправляясь и занимая свой бесполезный пост, как только солнце заходило за стену, оставляя блаженную тень. Ему не нравился его новый режим. Такое не может нравиться. Может, он бы пожаловался и попросился назад, под крышу, если бы кому-то пришло в голову снова начать подтягивать из его горла слова; кажется, он готов был пожаловаться. Но к нему не подходили. Славная терпеливая холодная наказанная псина без будки. Смущает только... только... Никто не следил за ним, но замерзающая, закутывающаяся в ранний иней, как в пеленки, трава шепталась о том, как странно смотрит это существо на канарейку. На молодую птичку, которая тоже повадилась с недавних пор расхаживать по двору. Молодой жаворонок. Тварь провожала его издалека пронзительным неприятным взглядом, как будто срезала скальп. Должно быть, с таким выражением леопард недобро провожает свалившуюся с веток в озеро половину уже начатой туши. Или, может, так кошка изучает щель под диваном, поглотившую любимый пернатый шарик. Или, кажется, так собака на команде «место» нетерпеливо подергивает ушами, не отрываясь от сушеных куриных потрохов в руке хозяина. Долго, задумчиво, с каким-то неясным затаенным и задавленным действием в глазах и конечностях. Так оно провожало глазами молодую птичку, появлявшуюся и исчезавшую время от времени. Но люди не замечали. Они вообще как будто больше не желали смотреть на наказанную собаку. Высокомерно фыркая, засыпая, трава насмехалась, что, должно быть, не застанет здесь уже ни одну живую душу, проснувшись по весне. И тогда лес обнимет траву, как старший брат — сестру в пеленках, а в мире установится, наконец, природный хаотический покой. И так трава засыпала, заматываясь в иней как в кокон, люди ходили туда-сюда, а собака мерзла на привязи. И между ними тремя будто больше не было никакой связи. Однажды Ларку не спалось особенно тяжело. Ночь всегда ощущалась в этом месте тяжелее, чем там, дома; ему говорили, что потребуется много времени, прежде чем первобытный инстинкт отпустит его волоски на загривке. Человеку не может спокойно спаться рядом с такой тварью... Не для того мы столько тысячелетий существовали бок о бок. Поэтому он лежал, съежившись в неуютной позе, моргая в потолок машины. Раньше в эти часы он пытался отвлечься, представляя, как его процент со сделки будет выглядеть в денежном выражении; но этот метод скорее заставлял сердце колотиться, чем успокаиваться. Потом он честно пытался считать овец. Потом он пытался совершать какие-то математические действия в уме. Потом пришли пробежки, чтобы утомить себя к ночи; но тут уж объяснение непозволительности праздного спорта пришло резко и грубо. Здесь никогда не стоит быть слишком уставшим; особенно — к ночи. Так ему объяснили в первый же день эксперимента. Поэтому он слушал лес. Слушал, как деревья хищно потирали состарившиеся желтые листья, будто жадные старческие руки. Они уже вкусили корнями кровь одного человека и теперь, несомненно, ждали, когда один за другим случай подарит им следующих. Это была тревожная мысль, которую тупая птица, на свое счастье, никак не могла сформулировать; словарный запас ускользал. Но из этого жадного хищного леса время от времени вылетали животные звуки. Клекот, свист, рев... Молодое, еще не пропитое и не прокуренное горло само дергает кадыком. Какая-то птица вылетела из леса и угнездилась совсем близко. Она пела красиво, но от этой песни шевелились волосы на загривке. Странная ночная птица сначала медленно разгоняла свой звук с нижних, едва уловимых уху нот, плавно раскатывая голос через воздух, как хорошенько подтаявшее масло по хлебу. И когда первые ноты протягивались достаточно далеко, она вдруг рвала голос наверх, выдергивая всю песню на звук лишь чуть мелодичнее и мягче полицейского свистка. Наконец, достигнув этой высоты, вспоров ею воздух и сердце, как перочинным ножом, она обрывалась. Молчала. И снова начинала. И снова, и снова, и снова... Может, это она гонит сон прочь. Как человек вообще может спать под такие звуки? Они, как черви, прогрызают барабанные перепонки и тащат кишки наружу. Трясясь успевшим остынуть в предсонном покое телом, Ларк выскальзывает наружу, пряча пальцы в рукава и поплотнее запахивая куртку, как женщина неуютно кутается в халат, выходя, распаренная, из ванной. Слишком теплое и нездешнее воспоминание, чтобы иметь право приходить на ум. И Ларк забывает его. Воздух уже совсем режет нос ледяным лезвием. Скоро уже будет снег... Юноша щелкает фонарем и птица опять завывает где-то совсем рядом. На небе ни звезды. Ветер у земли тих; рыскает лишь высоко в ветвях старческого леса, готового убраться в белый саван к зиме. Птица продолжала свои крики долго. Но и она однажды замолчала. А может это была и не птица, если так подумать. — Теперь это будет твоей заботой, — Кайт говорит — как сплевывает. Тварь у его ног лежала неподвижно, не проявляя интерес ни к одному из людей. Теперь она хуже двигалась. То ли от холода, то ли от голода, то ли от солнца — Ларку было неоткуда знать. Но куда-то выцвела эта бодрая пружинистая стойка, тварь все больше напоминала засыпающую от холода ящерицу. Псина медленно угасала. Особенно это было заметно по утрам. — Как часто? — Как часто... Раз в три дня ему будет пока. — Впервые за полторы недели Кайт снова бьет существо, разбивая носок ботинка о мягкую впадину под ребрами; но уже с какой-то брезгливой ленцой. И реакции уже не следует; тварь легко спутать с обычным трупом на цепи у гаража — кто такого не видел. — Будешь жрать теперь холодное. Молись за наш успех, мясо, и тогда ты не сдохнешь прямо тут; получишь еще время. Ларк моргает, пропуская через себя каждый звук общения с тварью. Эта картина, эта поза, эта сцена, это положение, эта расстановка тел — все это напоминало ему об изуродованном трупе, который ему приходилось сбрасывать в неглубокую яму, прорытую через спазмы в руках и горле. Ужас и тошноту, страх и злость. Он тогда был последней каплей зубной пасты, пропускаемой через пресс. Все его существо сосредоточилось где-то на самом краю его горла, аккурат под небным язычком, и до сих пор так и не смогло опуститься обратно, к сердцу. — Я буду давать деньги, но не вздумай их просрать на придорожную блядь, даже если найдешь. Понял? Чтоб все как по часам. И Кайт смачно сплевывает и уходит, пока птица остается лишь на минуту дольше, впиваясь ресницами, как маленькими коготочками, в туго обтянутую кожей грудную клетку, неплотно подобранные ноги и руки, оставлявшие все еще достаточно зазора для пинка. Плевок нечаянно метко угодил куда-то к челюстному суставу... И Ларк ждал: остались ли у твари еще силы, чтобы быть этим обеспокоенной. Кажется, нет. Она не двигалась. И он вдруг стал замечать куда больше. Он наблюдал за людьми; замечал, что оба его «старших партнера» теперь избегают твари — Кайт увлечен ребенком и фотосъемками поздней осени, Стоут постоянно уезжает говорить с людьми; хотя Ларк знает точно, что распределение обязанностей должно происходить наоборот, но... но что-то... что-то им мешало. Он наблюдал за тем, как тварь вгрызается в холодное, остывшее мясо, и замечал, что она совсем плохо двигается. Ее суставы будто набились песком, ее голова отяжелела. И еще — она теперь оставляла большую часть мяса нетронутым. Он наблюдал за тем, как Кайт выпускал к ней ребенка, когда у того начинались истерики, и замечал, как тварь медленно и бессильно сворачивается вокруг него, протягивая горлом свои языческие напевы. Но больше не могла себе позволить агрессии защитника. Теперь к ним двоим можно было приближаться. Он наблюдал — и не замечал, чтобы хоть раз это ухудшение состояния выносилось на обсуждение. И вот тогда он впервые ощутил, как по нёбу терпким вкусом саданула власть. — Я могу перестать тебя кормить, — сказал он однажды, прокатывая во рту этот новый незнакомый вкус. — Этого больше никто не заметит. Ты сдохнешь. — Тварь не реагировала. И Ларк помнил наставления о том, что это хороший знак. Но птичка хоть и была тупой, переступать границу длины цепи она в одиночку пока не собиралась. — Медленно. Они знают, что тебе становится хуже. И я не вижу, чтобы кому-то было дело. В четвертый раз он не поленился доехать до цивилизации и зайти в мелкий магазинчик. Должно быть, что-то уже успело отпечататься в его выражении: говорили с ним сдержанно, не глядя в лицо. Но маленькая глупая птичка думала уже даже не о зернышках, она думала о чем-то совсем другом. Она купила свечу в стеклянной банке, она купила несколько швейных наборов, когда ей ответили, что булавки отдельно не продаются. Потом, стоя у обочины, она толкла банку камнем, и собирала осколки в пакет, она расклевывала булавки на мелкие кукольные иголки. И она прятала эту смесь в свиное мясо, замешивая поглубже, туда, куда тварь любила вгрызаться, где призрачное тепло хваталось за мертвое мясо максимально долго. Она прорезала ножом кожу и засыпала в кармашки стеклянный песок. Она пронизывала кожу свиной головы множеством обломков множества булавок. И когда тварь медленно, едва подбирая конечности, погружала свои проклятые зубы в мясо, сердце Ларка замерло в радостном предвкушении. Это была его справедливость. Справедливость. Никогда еще это слово не было ему нужно так жадно. Оно стало воздухом, которым он дышал в этом душном месте. А потом существо так же медленно разомкнуло зубы, нерешительно и как будто бы даже озадаченно отстраняясь от мяса. Оно смотрело на свой обед медленными, немигающими глазами, будто решая в уме какой-то экзотический ребус. Повращало голову, примеряясь к другой стороне мяса, и сердце Ларка снова торжествующе пропустило удар; ему казалось, что кровь на зубах блестит как-то иначе, чем было до этого. Что она свежее, что она сочится из-под десен, что он успел даже разглядеть рассеченную розовую кожицу языка, наполняющуюся, как ручеек по весне, родной, не животной кровью. Тварь укусила еще раз, еще медленнее, уже почти мучительно. И снова остановилась. И снова отпустила. И подняла свои заторможенные, подернутые пеленой глаза на стоящего поодаль человека. Понимающие глаза. Внимательные и вместе с тем такие плоские, будто бы выражения там, на самом деле, быть не может. Ларк с удовольствием давал ей это время, не торопил и с разливающейся, как сироп по губам, улыбкой, наблюдал, как тварь все медленнее и все осторожнее раз за разом приступается ко все остывающему куску мяса. Как она погружает туда свои чудовищные клыки; он видел, как мертвая плоть едва уловимо движется, будто в ней уже развелось семейство опарышей. Она погружала их в свинину, шарилась — и отпускала. Обескураженная, медленная, нерешительная. Это была его первая улыбка с тех пор, как он согласился на эту проклятую работу. И она раскалывала его лицо, проедала, как кислота — бумагу. Сантиметр за сантиметром, тварь искала хоть клочок плоти, куда могла бы впиться, чтобы не порезать рот. И в этом странном, медленном, осторожном обращении с куском мяса слышались мелодии какого-то нового этапа. Мелодия, сложенная только для них двоих. И Ларк неожиданно ощутил себя художником, внезапно завершившим в часовом порыве вдохновения многолетний изматывающий проект. Впервые наблюдение за тварью действительно доставило ему удовольствие, о котором ему так распинались эти "старшие партнеры": он смотрел на кровь на губах, на то, как она скапливается в уголке рта, забивается под десны... И думал о том, как много в ней того, что рождено не сырым мясом. «Жри так. В следующий раз я замешаю получше» — он не понял, выплюнул ли эти слова в холодный воздух, как выбрасывают изо рта пулей таящую ледышку, или молча выстрелил ими в голове. Какая бы ни была дорогая собака, она всегда может подобрать на улице набитое осколками мясо. Sœurs-serpents, sœurs-serpents, sœurs-serpents, sœurs-serpents.