Голодный

Осознание проскочило в голову изящно, как мышь. Оно не встретило никакого сопротивления, не потревожило старые мысли. Оно вошло так естественно, будто это был вовсе не горностай, а целый дом с распахнутыми настежь окнами и дверями, встречающий хозяина. И камни в доме сводило морозным холодом вошедшей в полные права зимы. Она была не снаружи, она вгрызлась в текстуру, сдавливала и молола тысячью острых зубов. Самые кости. Ослабели и задеревенели локти. В помещении было тепло, однозначно было тепло, невероятно было тепло, так тепло, что кажется, сами они никогда даже и не прогревали дом до таких мощностей, было не тепло, а жарко; ужасно много тепла в доме. Но чудовищный гребень обколовшейся льдины врезался в желудок, разрывая изнутри, подтаивая от жара человеческого тела так, что влага скопилась уже где-то в глубине языка и его края защипало ее маленькими снежинками. Внутри холодно, снаружи — жарко, а решение, как и осознание, совершенно естественно вошло в голову, как в холл родного дома, будто всегда там было, будто Стоут всегда имел запасной план. Он никогда не был идиотом, он всегда четко знал, что будет делать, если случится найти окровавленную голову на блюде; ведь не мог же человек, пришедший к такому бизнесу, не рассчитать такой поворот событий, не мог ведь он не подумать, не мог не иметь плана, он знал, он понимал, он представлял, что будет делать… Наитие диктовало хрустальным строгим голосом, острым, как льдина, прорывающаяся через кишки. Наитие говорило: ты пойдешь, ты пойдешь, Стоут, пойдешь, развернувшись на мягких и неожиданно послушных ногах. Ты спустишься вниз по бетонным ступеням, но ты не пойдешь открывать проклятую дверь, вместо этого ты кошачьей пружинистой походкой прошмыгнешь дальше и потянешь за хлипкую металическую ручку, которую вы так и не сподобились заменить. Внизу, под свисающими с гвоздей инструментами, Стоут, ты увидишь, маленький черный коробок, подсоединенный к канистре. Ты увидишь провода, уходящие под потолок. Ты не будешь чихать от запаха пыли и ржавчины, потому что тебе — слушай внимательно — нельзя ни в коем разе производить шум. Ты уже шумный, самим фактом своего существования шумный. Этот дом больше не любит живых. Поэтому ты молча снимешь с кривого гвоздя секатор, который Кайт заготовил для подбирающихся к дому кустов. Но ты не будешь думать об этом, ни за что не будешь думать об этом. Ты будешь думать о том, как не зазвенеть железом. Поэтому ты обхватишь ладонью лезвия и потянешь за ручки так плавно, что дыхание будет громче звука отрывающегося от пластика железа. Медленно, еще медленнее, Стоут, как можешь, медленно ты перережешь провод за проводом. Медленно, понял? Ты не повернешься, когда услышишь звук, потому что это будет лишь ребенок наверху. Ты будешь медленно давить на рукояти. Резать провод медленно тяжелее, чем быстро. Поэтому возьми рукоятки двумя руками, чтобы лучше контролировать. Не дай лезвиям соскочить, когда они преодолеют преграду. Молодец. Сделай так еще раз. Наверху ты услышишь только ребенка. Не оборачивайся, если повернешься — потеряешь время и издашь шум. У тебя еще есть время, используй его. Режь. Режь. Когда последний провод обвиснет, воткни само лезвие в разъемы генератора. Уничтожь их. Это почти нельзя сделать бесшумно, но у тебя нет другого выбора. Тебе придется это сделать. И ты испортишь механизм. Ты оставишь дом без электричества, его нельзя будет починить. Потом ты обернешься и горло твое снова перехватит ледяной рукой первобытного ужаса, воздушное горло сведет спазмом и тебе захочется выхватить секатор и пробить себе отверстие в него, потому что в глазах потемнеет от нехватки воздуха. Но ты не сделаешь этого. Ты заставишь себя сделать вдох носом, как всасывают жидкость через стиснутые зубы. Твое сердце пропустит четыре удара, но на пятый оно должно снова дать ход. Твои пальцы уколет тысячей иголок, но ты не должен будешь дернуться. Слышишь? Ты будешь стоять на месте. Потому что в коридоре перед тобой, между зажимающих серых бетонных стен не будет ничего. И ты поднимешься наверх уже быстрее. И ощутишь, что твои ноги полны энергии, что ты готов бежать. Но ты не побежишь, хотя твои мышцы будут тебя умолять. Тебе ни в коем случае нельзя начать уставать. Поэтому ты пойдешь, не чувствуя холода, к машине, ты войдешь в гараж. И у тебя заложит уши от того, что от свободы тебя отделяет меньше минуты. Но… Но, к сожалению, ты поймешь, что дверь закрыта. Ты с судорогой проверишь карманы, но не найдешь ничего. Ты не найдешь ничего на полках, ты не найдешь их брошенными на земле. Черт возьми, ты не оставил их здесь, ты взял их с собой и ты оставил их там! Ты хоть понимаешь, что теперь тебе придется вернуться? Снова подняться на крыльцо, не чуя собственного дыхания, открыть дверь дрожащей в нетерпении рукой. Тебе придется снова войти на эту проклятую кухню, где кто-то не завершил свой кровавый обед и судорожно шарить по полу, по полкам… Идиот! Ты был так занят своей усталостью… Пусть она теперь тебе отвечает, куда могла предложить выбросить самое ценное оружие, что у тебя только есть! Но… Где красное? Где голова?.. Ты подойдешь медленно к столу, пытаясь перебить мыслями гул пульса в висках. Стол чистый. Ты проведешь по нему рукой, но обнаружишь лишь легкую влагу, какую оставляет конденсация. Тарелки тоже нет. Стол пуст. В замешательстве ты отступишь. И… Ты только что пришел от машины. Только что проехал по заполненной снежными фуриями дороге и, наконец, вернулся в дом после долгих дней отсутствия. Здесь нет головы. И стол чист. И блюда нигде нет. И только нежные солнечные лучи плавно ласкают стекло окна, согревая и медленно проникая. Почему… Почему твое сердце так колотится? Почему тебе плохо, Стоут? Ты устал, ты хочешь спать. Ты хочешь лечь прямо здесь и никто тебя не осудит, если ты так и сделаешь. Ложись. Но ты упрямый, ты пойдешь вниз, преследуя призраки своих шагов. — Постой! — кто-то словно издалека крикнет в спину, но ты никогда не сможешь сказать, послышалось ли тебе, или оглушенные сердцебиением уши играют с тобой злую шутку. Откроешь тонкую металлическую дверцу и увидишь в спешке испорченный генератор. И там же возьмешь оружие, возьмешь пистолет. Взбежишь по ступеням вверх, уже не сжимаясь от звуков, как от выстрела. И… Тварь сидит на кухонном столе, поджав ноги. Теплая, с румянцем, проевшим кожу. Стоут осекается о ласковый влажный взгляд удушливой нежности. Она правда рада его видеть. Она его ждала. Она скучала. Застывшими мокрыми от нежности глазами она смотрит на теплого человека и молчит. И горностай лишь читает в ней ее нежную чистую радость. Тварь размыкает губы. — Слушаемся, ага? Иначе будет мокро и плохо, — продавливает она сквозь гортань какой-то чужой голос. Стоут моргает, не понимая. Тварь лишь ласково улыбается. — Что смотришь? Не хочешь под душ? — выблевывает она еще одну странную фразу, не дернув и мускулом. И ответа она не ждет. Повторяет, как заводная шкатулка с мелодией и балериной на крышке. — Держи голову вверх. Теперь ниже-господи, ты так омерзителен вблизи, что я сейчас сблюю просто. — Как будто две несвязные дорожки наложились одна на другую. Стоут не стреляет. Это бесполезно. Тварь тепла, упруга, довольна. Она больше не боится оружия. Но она не нападает. Лишь смотрит своими влажными от нежности глазами. Улыбается шире, заметив нервное подергивание пальцев на рукояти. Зевает. Распахивает пасть так широко, что у человека разошлась бы щека. Сладко-сладко, словно кошка на солнце, она изгибает во рту длинный мощный язык... Поигрывает подрагивающими клыками. И схлопывает челюсти, устремляя преданный взгляд в дичь. Стоут делает шаг к двери - тварь стекает со стола, как пантера. И видно, что на ней снятые с Ларка шмотки, и видно, что вся грудь залита бордовым пятном, засохшим так, что похоже на скорлупку. - Ну что, голодный? - почти нежно произносит она, не двигая нижней челюстью. Стоут делает шаг назад, а тварь следует полшагом вперед. Не торопит, не атакует. Почти с любопытством она созерцает, как человек медленно отступает спиной вперед. Делает на каждый шаг лишь половину своего. Она не агрессивна. Она не собирается нападать. Она дает идти. Терпеливо ждет, не пугая, пока неуклюжее млекопитающее нащупает своей ножкой ступеньку крыльца. Почти не давит. Но - пожалуйста, уважь старого друга - спиной не поворачивайся. Иди, как шел, человек. Отступай, глядя в это красивое ласковое преданное лицо. Пожалуйста, не отворачивайся только. Оно скользит, как тень. Играет челюстью. Но не бросается. Истекает своей нерастраченной эмоцией к человеку, она стекает по позвоночнику, оставляет следы на снегу как отдельная субстанция. Тяжелая, удушливая нерастраченная эмоция. Однако... Стоут знает, что у него есть право только на один выстрел. Потом его убьет. А пытаться смысла нет - ей слишком хорошо на этом холоде. Она слишком гибкая на этом твердом минусе. Она слишком упругая. И человек больше не слышит ни собственного пульса, ни собственных советов. Теперь тварь тут на воле, а он - мелкий пушной зверь в банке. И это теперь так же естественно и справедливо, как ночь, наступающая за вечером, как лев, задирающий антилопу, как антилопа, поднимающая льва на рога. Это общее знание их как-то скрепляло теперь, что ли... Стоут входит в гараж, и существо деликатно следует за ним поступью любопытной пумы, не слишком приближаясь, отмеряя каждым ударом окровавленной чужой обуви о землю чужую жизнь. Вальс с идеально чувствующими друг друга партнёрами. Но Стоут не чувствует тварь, это тварь идеально подстраивается. Раз. Раз. Раз. Она наблюдает. Наблюдает с любопытством, хитрыми мягкими глазами старого знакомого или домашней кошки-подлизы. Но ты не откроешь ведь эту машину, человек? Что ты будешь делать теперь, человек? И тут по ее телу проносятся судорожные волны. Живот исходится волнами, силясь выдавить из себя твердый, ненужный комок. И - как из рогатки - существо сплевывает брелок прямо на землю между ними. Обласканный и обнятый красной слизью. Ты можешь поднять его, человек. Это не наказуемо. Почему нет? Я тебе его отдаю. И когда Стоут склоняется к земле, он не ждет удара. Как ребенок в песочнице, он не ждет удара лопаткой по голове. И удара не следует. Довольная ласковая тварь стоит неподвижно, как ручная пума, и смотрит своими влажными нежными глазами. Но... если он откроет дверь машины - она убьет. И это так же очевидно чувствуется горлом, как теплая слизь ощущается пальцами. Не стоит стрелять, не стоит садиться за руль... Вторая машина стоит рядом, с разбитым капотом. Поломанная... Как он не заметил? Животное напряжение прошло, спало, как вуаль невесты. Обручение со смертью тоже обручение. Но... Но его ведь не убьют за то, что он откроет капот? И Стоут открывает капот. Его ведь не убьют за то, что он расстреляет двигатель своей машины? Тварь смотрит из-за плеча с терпением и любопытством.