Голодный

— Ну что, голодный? Два жестяных удара о бетонный пол, одна конвульсивная улыбка, одна вздернутая голова крысы, оценивающей расстояние до уличного трупа. Правила ясны и просты; достаточно, чтобы каждый из двоих мог их усвоить. Ты ничего не делаешь, ты сидишь и ждешь команд. От этого зависит, какую из двух железных посудин ты получишь. Ларк начал замечать детали и тогда он понял, что замечать интереснее, чем не замечать. Ты забываешь его кормить, ты ставишь перед ним пустое ведро или портишь мясо до такой степени, что заторможенная тварь уже и не пытается в него вгрызаться, награждая лишь лениво-покорным взглядом. Ты видишь, как сереет кожа, как стремительно теряется интерес к окружающему, как оно перестает сидеть с этим четырежды проклятым щенком, отказывается от него, как сука, бывает, на первой беременности. Потом ты один раз принесешь еще теплую, чуть не дымящуюся голову — может быть чаще, чем следовало бы, может, два дня подряд — и кожа на этой уставшей туше как будто чуть теплеет и чуть оживает взгляд. И, кажется... кажется, никто, в общем-то, и не возражал. — Проголодался, бедняга. Ему приходится сидеть смирно и смотреть внимательно. Потому что хочет получить ту, которая с чистым мясом, без заколоченных мелких гвоздиков, стекла, иголок, стальных опилок или пары деньков честного естественного гниения на лесной ветке. Последнее дешевле, но куда менее эффективно — сказал бы Ларк, если бы его спросили. Но его никто не спрашивал. Правда, ему ведь многого и не надо. Достаточно, что тварь сидит и смотрит, как дикая пума — на дрессировщика. Она уже научилась, что надо терпеть и смотреть внимательно. В день, когда началась полоса ледяных ливней, Стоут щелкнул языком, впервые за несколько недель глядя на ужимающийся посреди луж силуэт. Ларк хорошо помнил этот момент, потому что тогда еще ощутил неприятный мелкий укус под кадыком — им было еще не настолько плевать на сучонка. Они все еще считали, что живой товар лучше его отсутствия. Как бы то ни было, существо почти не могло двигаться; кажется, оно поняло, что его хотят отвести под крышу, но уже ничем не могло помочь. Оно двигалось медленно и нелепо... Оно уже совсем не походило на человека в движении. Кайту пришлось тащить его волоком на цепи за шею, как дохлого осла. Следующие два дня Ларк приносил ему свежие головы, поймав своими мелкими воробьиными перьями общий поток на приведение товара в чувства. Тогда-то он и стал замечать разницу... По счастью, пристальное внимание оборвалось так же внезапно, как началось. Люди считают, что смерть пахнет разложением. Люди ошибаются. Жизнь пахнет разложением, пиром мириад живых бактерий, возвращающих неживое в круговорот жизни. Смерть не пахнет ничем; только пылью и пустотой. Очень медленно и робко жизнь начинала возвращаться в подвал, природа пришла прибрать помещение и это стало понятно по нежному трупному запаху, поглаживающему стены все дальше и дальше от входа. Но почему-то никто из них не хотел говорить об этом. И вот его как рукой сняло. Теперь тут снова пахло смертью — стерильностью и металлом крови. — Гравий. Он не уверен, что потолок успел отразить звучание последней буквы, когда одним плавным, но все еще совершенно не легким движением Голодный оказался на коленях в условленном месте. Подчиняется, как дрессированная гремучая змея. Глаза внимательные и пустые. Он никогда не спорит. Еще Ларк понял, что Голодное существо не согласно ради еды на все. Иногда вред превышал пользу. Он понял, когда бросал камни. Вообще, это было самое простое, первое, до чего он додумался: тварь вставала на колени, а человек бросал камни; все, сколько ни приносил. Целился в лицо, в глаз, в горло... Иногда мазал, иногда попадал. Голодное существо на цепи терпело, не роняя ни звука, ни движения. Оно слишком хотело жрать. Терпело, не мигая, затаившись, как кайман в тростнике, и ждало, когда закончатся снаряды, не сводя глаз с переполненного теплой кровью ведра, со своего маленького утешения и награды. Но однажды после очередного попадания оно так же спокойно и молча отвернулось и легло лицом к стене. «Я закончил игру». И не потребовалось тратить вопросов, чтобы понять, что произошло. Еды тварь в тот день не получила, но Ларк выучил новый урок. И потом — еще один, когда ему кое о чем рассказали. Удобно, когда ты можешь ставить себе член по щелчку; неудобно, когда оргазм стоит провернутого стального пера в бочине. И Ларк вынужден был согласиться, что месть унижением подчас на язык капает слаще, чем месть болью. Это оказалось веселее, чем кидать камни, и Ларк мог посвящать этому хоть все свободное время, потому что все чаще в доме оставались только он, запертый ребенок, да тварь, терзающая собственную головку механическими движениями на заданный темп. Ларк знал, что ему куда рациональнее терпеть пусть даже часами, чем позволить себе даже одну разрядку. У Голодной твари просто нет на нее ресурса. — По уздечке, — выплевывает Ларк переваренные смешком слова. Ему не требуется подходить и заставлять, Голодному слишком нужна эта кровавая масса в ведре. — Раз, раз, раз, раз, — задает он темп движения большим пальцем. Он никогда не заставлял прямо дрочить; в смысле, в полноценном варианте: обхватывать кулаком ствол, прокатывать туда-сюда... Нет, это кажется Ларку чем-то простым и понятным, щадящим даже при условии вынужденной недостижимости пика. Гуманным, что ли. То ли дело ритмичное раздражение слизистой; непрерывное, растянутое не на минуты, а на десятки минут, иногда — на пару часов. Поэтому член не сжимается в ладони, а лишь деликатно придерживается самыми кончиками пальцев второй руки. Человек хочет видеть отсутствие сторонних стимуляций. Ему нравится думать, что существу не на что больше отвлечься из ощущений; разве что на то, как больно, должно быть, щебенка вонзается острыми краями в коленные чашечки и, если везет, между пальцев ног... Собственно, потому и команда «гравий». Место, которое он устроил специально для этого представления, когда однажды задумался о том, что весь вес существа сосредотачивается на коленях и стопах. Он рассыпал камешки так, чтобы их по площади хватило и на те, и на те. Тварь ни разу не попыталась оспорить это решение, ни разу не выразила протест. Каждая кормежка начинается с простого «гравий». Маленькой арены, где твари предстоит показать, что она действительно хочет заслужить свою еду. Голова пленной твари чуть дергается — и маленькая птичка хищно приподнимает клюв на своем насесте из бетона. Они подошли к интересной части. У твари тоже бывает накопительный эффект, ей тоже чем дольше, тем тяжелее. Поэтому команды остановиться нет. — Теперь не круговыми, а поперек мелкими. Держи темп. Голодное существо выделяет неплохо так смазки — человек видит, как она блестит в холодном электрическом свете, но не запрещает. Это как-то... унизительнее. Как будто ему там действительно нравится такое обращение. Кто знает, даже если оно доживет до своей продажи, может, остатки его дней и будут как-то так выглядеть. Может, хуже. Ларк надеется, что хуже. Он не осмеливался пойти на большее, не мог собраться с духом, перешагнуть невидимую линию, очерченную длиной цепи, переломить тварь через колено и заставить себя обслуживать. Ему было не тягаться со старшими партнерами, ему бы никогда не хватило прыти и силы, чтобы совладать с этим существом в близком столкновении. Он успел усвоить, что дистанция — это вторая мать. И Ларк берег ее. Тварь полувзвизгнула, полупроскулила, что-то задев — и половина человеческого лица разошлась в улыбке. Команды останавливаться нет. В какой-то момент они перейдут порог, когда станет рациональнее реагировать, чем сдерживаться. Тварь слишком голодна, чтобы сохранять молчание. Вот она снова дергает головой, пытается запрокинуть — и возвращает себя на место; все еще не хочет терять человека из виду. Ларк не торопит. Он готов потратить на это еще минут тридцать. Систематическое, методичное унижение за кусок мяса. Тридцать минут нарастающих ощущений — человек знает, что минут через двадцать тварь уже начнет хорошо дергаться, запрокидывать голову, иногда взвизгивать шакальим скулежом... И где-то здесь придется остановить и дать пожрать. Потому что иначе тяжесть выдержки перевесит выгоду. А это важное правило. — Жри, — он пинает ногой одно из ведер — и оно с грохотом летит по ступеням. Достаточно, чтобы дотянуться и вгрызться в мякоть. Но на это Ларк уже не смотрит; он отворачивается и уходит прежде, чем слышит блевотное чавканье.