Голодный

Он лежит, не моргая в пустую темноту. Не совсем справедливо, она не то чтобы совсем пустая… В ней просто нет ничего стоящего внимания. Очертания предметов набрасываются на сетчатку, как оголодавшие птицы, скучающие от того, что некому ощупывать их глазами. Он может смотреть, он видит. Но игнорирует голодных птиц, даёт им метаться вокруг себя и отлетать обратно по своим смутно-серым углам, где и положено сидеть предметам, на которые не смотрят. Поэтому он не моргал в пустоту своими широкими зрачками, превратившись весь в слух и осознание. Мягко. Даже тепло. Навевает смутные воспоминания о детстве. Особенно одеяло. В детстве тоже было одеяло. Он понимает, что не выжил бы без него; но это тогда. В детстве. В детстве его постоянно во что-то заворачивали. И спал он тоже завернутым… вот тоже как-то примерно так. Это не плохие воспоминания. Хорошие. Он жуёт их, как жуют вязкий хрящ с жилой. Медленно. Ощущения стекают вниз по позвоночнику, от шеи до поясницы и поднимаются вверх сплошной наэлектризованной волной: от поясницы до шеи. Каждый осколок внешнего звука вибрирует в его теле, но он не двигает и мускулом. Ему тепло, но место нагрел не он. Это хорошее тепло, но чужое. Железо на теле душит и каждую секунду тратит на угрюмую проповедь о том, что никуда его не пустит. Он дотянется, да, дотянется. Но практического смысла в этом немного. Поэтому он лежит тихий, как скошенная трава, и смотрит вперёд, превратившись в сеть по отлову внешних стимулов. Сколько им там надо обычно? Часов девять… Много — двенадцать. Едва ли двенадцать, если честно. Нет. Положим, десять. Сколько уже прошло времени? Пять тридцать прошло. Еще четыре с лишним часа. Что-то теплое и тупое бьёт по голове, но он не дергается. Ударили случайно, он понимает. — М. Прости, — автоматизированный полудремой голос, не вполне даже сочащийся сознанием. Следом на голову падает мягкое, теплое и пятипалое. Чуть хлопает. Удар локтем по голове не такое уж большое дело, даже не особо больно… Но он понимает, что человек имеет в виду своим похлопыванием. Пускай. — Мм… Опять холодный, — бормочет тот же, едва присутствующий в этом мире голос, но собеседника себе не находит. Он пропускает через себя звуковые волны, тут же растворяя их. Из всего складывается, что ничего сейчас, в целом, не требуется. Поэтому он просто и дальше не моргает в темную пустоту. Пятипалое и теплое, казалось бы, уже почти успокоившись, как нагретый солнцем огромный паук, сползает на шею. Чуть прихватывает основание черепа под линией роста волос. Он знает этот жест. Нет нужды реагировать. Этот ничего не сделает. Не сейчас, во всяком случае. Да и если так подумать… железо слишком уж не затыкается в своей угрюмой проповеди, хватается за тело, как питон; деться будет некуда… Поэтому тёплый пятипалый паук почти нежно покусывает своими беззубыми лапками основание черепа, оставляя теплеющие отпечатки овальной формы. — Ну что, голодный? — голос уже яснее. — Опять? И это важное слово. Человек, слепой своими недоразвитыми глазами, только что бросился в темноту очень важным словом. Но… не то, чтобы эта фраза ложилась на ухо приятно; она чуть клюнула перепонку, как червеобразная ушная боль. Но да откуда человеку знать? Главное, было совершенно понятно, о чем его спросили. Он медленно приподнимается, выворачивая голову, чтобы увидеть человеческое лицо. Жрать хочется, это верно. И этот может дать. Два острых глаза царапают мягкое от сна лицо, но слепой в темноте человек этого не видит. Живое сердце ёкает, легко ощутить на расстоянии, как оно неуютно дергается от его простого движения. Опять теплое и пятипалое опускается на голову, на этот раз оно твёрже. Давит, опускает назад, на подушку, на мягкую кочку, и вжимает — это значит «нет». Он не настаивает; он знает, что потом дадут. Не страшно, что не сейчас. Так что он позволяет держать свою голову, надавливать, и не сопротивляется. — Потом. Ещё рано, — глупый голос. Разве кому-то есть дело до этих подробностей? «Нет» значит «нет», он понял. Он понимает речь, но он ведь ориентируется и без неё. Ложится спокойно и смотрит в пустую темноту, не шевелясь, снова превратившись в локатор ночных звуков и ощущений. В детстве подушка тоже была, на самом деле. Да, точно была подушка. Нужно было что-то класть под голову, он помнил это чувство; далёкое, оно приятно покусывало затылок… Он был тогда совсем маленьким. И теплым. Иногда вместо подушки можно было использовать мамину ру… О, псина опять лает. Не здесь, дальше. Да, дальше, дальше. Может, ей повеяло ветром отсюда? Человек не спит из-за неё? Положим, если ему некуда завтра идти, он может спать завтра хоть до вечера. И сейчас у него прервался сон. Насколько это продлит его общее время? Положим, до двенадцати часов, если уснёт сейчас. Это хорошо, с запасом. Прошло пять тридцать. Это… Тёплые пальцы снова ложатся на загривок и он обрывает мысль, прислушиваясь к ним, как охотник к голосу птицы. Это прикосновение не то, чтобы напрягает, просто… нужно понять момент. Вообще, это нормально, люди любят насиловать. Это им как будто даже интереснее, чем просто секс, если б они между собой худо-бедно не договорились. Да он, вообще, много раз это видел и, в целом, по этому поводу имел мало вопросов. Вообще, огрызаться резона нет. У этого ничего под рукой нет; в худшем случае, придушит цепью. Не сильно, не раздавит горло. Этого нечего бояться. Пару раз и очень вяло, наблюдая из-за стальных прутьев, ему бывало интересно, как они воспринимают то, что делают с ним. Вообще, считается ли это с их точки зрения насилием? Как это в их системе работает? Человека, пожалуй, что нельзя трогать без явного согласия. Обратное является насилием — это он знал. Но то правила для своих. Ладонь сменяется пальцем, подушечка движется, считая позвонки, то вверх, то вниз по шее. Снова и снова прочерчивает линию роста волос. А по какому правилу проходит он? «Зоофилия»? Нет… зоофилия это насилие, а его случай как будто, напротив, насыщен каким-то смягчающим обстоятельством. Он не может сформулировать его конкретно, но определенно ощущает. Вот если он не шипит, не сопротивляется, не высказывает своего «нет»… Хм. Если сказать сейчас «нет», человек будет думать, что занимается насилием? Безусловно это его не остановит от того, чтобы биться головкой куда-то поглубже во влажное отверстие. Но будет ли он при этом считать себя насильником? Это забавная мысль. На десяток секунд пальцы впиваются в волосы до лёгкой боли. Что-то уверенно вклинивается между колен, и он сам отводит ногу по той причине, что не очень любит, чтобы его перекладывали. Иногда люди тупы и неуклюжи, иногда они делают больно мышцам, когда не хочется. Не то, чтобы тут были какие-то моральные претензии, вовсе нет. Все честно. Если дичь не убивает раненого хищника на месте, а лишь от души ебет — какие претензии? Право есть право. Просто… иногда раненому хищнику бывает лениво-любопытно. Он чувствует вторую руку опасно близко от своего лица. Но она слишком расслабленная и слабая; он знает, что эта рука не метит в глаза. Поэтому разрешает, продолжает лежать спокойно. Нет нужды огрызаться. Два пальца гуляют по линии верхней губы. Он знает, что человеку хотелось бы заставить его открыть пасть, чтобы выебать рукой в глотку, пока член будет занимать анус. Но тёплый человек с абсолютно справедливым недоверием относится к медвежьему капкану, скрытому человечьей кожей, и руку в него не суёт. И он не собирался помогать человеку. Поэтому пальцы неуверенно зажимают пинцетом нежную ямку над верхней губой… Чуть тянут — и отпускают. Нерешительно гладят вверх и вниз по ямке, пока нос привычно-мелко подтягивает, как тюль с окна, запах. Как шерстяную нитку на моток. Быстрыми, рваными движениями. Руки чистые. В смысле, на них нет ни веществ, ни запаха железа — хотя он и так знал; но подтвердить важно. Эта рука не держалась сейчас ни за рукоять, ни за ручку. Она сообщает только запах естественных кожных выделений, какой-то химии для тела, немного остатков семени и смазки — плохо вымыл руки. Но в остальном — все чисто. Ничего постороннего. Этот не опасный. Рука все продолжает и продолжает в нерешительности гулять вокруг губ, буквально рисуя тактильным узором свои размышления. Не надо лезть в пасть. Люди глупы и неуклюжи, но на это должно достать и простого инстинкта. И рука исчезает. Человек не хочет испытывать границы лишний раз. Разумно. Его разворачивают одним движением, не встречая сопротивления. Одеяло легко испаряется с тела. Мягкое и нежное. Сам-то он имел мало претензий. От людей следовало бояться другого. Человек не очень сильный и это делает ситуацию безопасной. Этот не может сломать кость, она слишком прочная. Единственное, на всякий случай он разворачивает голову так, чтобы не заехали в зубы; тут слишком все зависит от угла, а не от силы. Поджимает их поглубже, группируясь. Единственная мера предосторожности, которая у него есть. Люди глупы и неуклюжи; иногда могут зарядить и сослепу. Между ног ещё мокро после вечера. Так что, может, человеку и не придётся лезть через него тюленем за смазкой. Рука прихватывает куда-то за низ горла и давит. Это чуть неприятно, но огрызаться резона нет. Человеку нравится, когда он хрипит; но пока, кажется, ещё рано. Людям, вообще, всегда нравилось, когда он издавал звуки; это он заметил. Он смотрит в пустую темноту, отгоняя очертания предметов от сетчатки, как голодных птиц. Не нападает, уставшая. Нет резона. Итак, положим, ему надо проспать ещё часов… ну, пусть будет шес… О. Птица села на крышу. Большая. Может быть, и филин. В детстве какой-то ребёнок рассказал ему, что непослушных детей забирают филины. Он медленно расслабляет тонкие мышцы, выпуская зубы на комфортную глубину. Притихшая уставшая гадюка каждую отдельную минуту делает вывод о том, что изворачиваться и впиваться смысла скорее не имеет, чем имеет. Этот безопасный. Того ребенка забрали не филины, того ребёнка забрала его голодная мать. Потом она же объясняла, что это все глупости, пока заворачивала сына ко сну в тёплые тряпки. Вот как сейчас. Да, это хорошее тепло. Навевает мысли о детстве.