Голодный

Да он и не дастся сейчас, оставьте на еще дня на три. Да ничего, подождут его, блин, выставлять; вот заладили. И тот тоже подождет — не платки, бог видит, шьем. И к этому тоже не надо подходить. Ну догрыз и догрыз, обглодал, да. Урок усвоил — это главное: вынул стержень вместе с пальцем. Теперь вместо запертого мизинца даже не кровавый обрубок — дыра, впадина. Выкусил последний сустав, чтоб хоть бы не мучиться с торчащей спицей. Ну, зато догадался, конечно... Бедолага. Сейчас бы ему только не хватало, чтобы теперь все цеплялось за торчащий металл. Но нормально, на самом деле. Не трогайте его просто — сам успокоится. Ему хватило на то, чтобы остановить кровь, хватило на то, чтобы выжить. С тем, чтобы вернуть себе палец, он уже не справится. Если не идиот — на том и угомонится. Но это не страшно. Иногда отдаем ведь вообще без пальцев, в конце концов, и такое бывает. А иногда, правда, не отдаем... летят со всем вложенным трудом в трупосжигатель. Нельзя быть таким резвым на голодным пайке; они же знают. Но это должно считаться формой свободного выбора; в конце концов, суицид — это их природное право, его не отнять. Это даже гуманно, люди всегда оставляют выбор. Этот, кажется, не идиот. Вон тот — тоже не особо идиот. Этот уже догрызает третий... А, вот кандидат на утилизацию. Идиот. Разбил себе челюсть, отскребая акколаду от зубов. Отчаянные дикие звери, отгрызающие лапы, когда не могут выбраться из силка. Больные бешенством лисицы. Их вообще трогать нельзя после венчания. Кто вообще придумал, что надо быстрей-быстрей пытаться к ним сразу лезть? ...Ну, вот этот хороший, ладно. Этот готов. Потерял мизинец. Но раз в него уже ткнули, за один палец не передумают. Тем более, лицо удачное, волос — тоже. Хороший, хороший... Уже стал спокойно подпускать кормежку. Завтра, наверное, уже можно будет пойти, сделать снимки. Да, пора сбрасывать температуру. Рыба вырвала жабры, она больше не могла дышать, она успокоилась. Люди снаружи правы; если оставить легкие висеть кровавым мешком на крюке — побег теряет смысл как действие. Можно свернуться на бетонном полу под ними и ждать, хватая бесполезным, никуда не ведущим ртом воздух, когда кислород дадут в кровь с длинного ручного жала. Прошлый раз был тридцать два часа назад. Значит, впереди еще часов восемнадцать. Значит, прошло уже больше трех пятых. Это больше половины. Если отсечь первые двадцать четыре часа как не входящие в счет, то получится, что он прождал восемь часов и двад... Мороз ударил в губы, как ладонь, затыкающая рот. Мертвые вырванные легкие обожгло льдом. Он приподнимает голову с пола, пытаясь понять, что изменилось, почему вдруг стало так холодно. Почему стискивает суставы, хватает, выламывает, почему деревенеет слабый язык? Он шарит носом в пространстве, ловя незнакомые запахи. Какая-то химия в воздухе... Пахнет... Пахнет... Ничем не пахнет. Только ледяной туман стелется, обнимает, лезет под кожу, как гробничные жуки... Должно быть, сухой лед. Лезет под кожу, как жгучая нематода, сдавливает ребра, выкручивает позвонок за позвонком, пожирает желудок, переплавляя сосуды в стеклянные ломкие трубки. С такими тяжело двигаться. С такими не хочется двигаться... Какой это минус? Пятнадцать? Двадцать?... Тело укрывается пленкой кристаллов проступившей воды. Это больно. Нет, не убьет; это хорошо, они не убивают. Это хорошо. Хорошо. Но тело цепенеет. Он закрывает глаза, чтобы сберечь белки на тот час, когда ему дадут очнуться. Сохранить их, как леденцы на рождество; дар видеть, когда черт знает когда кожа снова оттает. Может, через сутки, может, это просто сбой системы. Может, через тысячи лет в незнакомом мире. Без зубов. Без пальцев. Что он будет делать там? Рептилия не думает об этом, она только знает, что с таким морозом нельзя бороться, она слишком голодна. Она может только дать ледяному пару забрать себя. Амфибия закрывает глаза в норе, погружаясь в спячку. Когда дверь открылась — он ее не мог видеть. Когда он ощутил движение воздуха — он не мог повернуться. Тени прерывистого света проваливались в зрачки, смягченные покровом век, рассказывая о суете вокруг. Значит, ему не дали заснуть. Теплый воздух начинает прорастать из-под ледяного покрова. Люди согревают пространство своим дыханием, они пускают тепло через открытую дверь... Еще слишком слабо, но он ждет. — Ну что, голодный? — он не узнает этого человека, но он узнает эти слова. — Не сегодня, приятель, не сегодня. Он ловил вспышки света, когда его подняли, облокачивая о стену, складывая руки на бедрах, как кукле на шарнирах и с проволокой вместо скелета. Они разворачивали его голову, они зачесывали его волосы, перебрасывали их туда-сюда через темя. Анфас и профиль, вблизи и издали, он чувствует приближение и отдаление. И вспышки света. Потом его легко тянут за подбородок — и шарнир пасти слишком слабый, чтобы сопротивляться. Он дергает мускулами, он ощущает их усталую непокорность — и не может ничего поделать. Он дергает мышцы шеи, он хочет увести голову... но как же легко, как же без труда удается держать эти слабые замерзшие мышцы, не способные сократиться. Он не знает, кто это делает, но это другой человек, незнакомый; от этого не пахнет кормежкой, от него пахнет каким-то металлом. Пахнет пылью и пластиком от его завернутых в жесткие перчатки ладоней. Это плохой запах. Но они слишком долго возятся. Голодная тварь открывает глаза, преодолевая сопротивление смерзшихся ресниц. Она вонзается в пространство взглядом, как кинжалом. Не важно, есть ли у нее зубы, ее руки, болит ли у нее огрызок мизинца — если эти люди задержатся здесь на достаточно долгое время, ей придется начать что-то с ними делать. Он устал, но их слишком много и он их не знает. Рептилия смотрит напряженно, ожидая, пока подоспеет медленно прогревающееся тело. Но не успевает; люди уходят, в последний раз полоснув по глазам вспышкой света. И ветала снова оставлена с подбирающимся ледяным туманом. Как раненый узник в мешке со змеями, она не может ничего, кроме как подпустить его все ближе, и ближе, и внутрь своего тела. Дать себя искусать. Зато так он выживет. И снова она смыкает запечатывающиеся инеем ресницы, проклеенные, как пенкой, смерзшейся влажностью слизистых. Он проваливается в ледяной паралич.