Голодный

Он не понимает, что делают с горлом. Это важно. Где он находится, — не так важно. Какой сейчас месяц или год — не так важно. Важнее то, что делают с горлом. Убитый холодом, он напрягает весь кожный покров, растягивая его, как крестовик растягивает паутинку. Кожа хватается за трепетные поглаживания воздушных потоков, заменяя собой запечатанные глаза, как жвачка — леденец, как сеть — гарпун. Зачем тебе глаза, ночная тварь? Кожа — твоё зрение, твои пять чувств. Веки заколочены пробившейся из белков изморозью, ресницы защелкнулись, как колючие капканы, расставленные на зрячих; уши, даже уши отупели, отяжелели от стиснутой коркой уставшей перепонки… Но кожа — кожа хватает все. И тварь слушает свою кожу с вниманием способного ученика. Она не понимает, что делают с горлом… Она чувствует проносящиеся тёплые потоки — люди дышат, шевелятся. Скоро она сможет открыть голодные глаза. Но трогают горло. И диафрагму. Под ребрами, у желудка, теплые прикосновения. Кадык оглаживает что-то твердое. Трогает, бьёт, но как будто не специально. В него бьёт горячий воздух; не тёплый — горячий, раскаленный. Это почти больно. А потом под губу заходит тупое стальное лезвие. Бьется о скобу, ища упор — и пробивает сопротивление сломанного челюстного шарнира. Другое тупое больно вонзается под язык, и нервы в ответ на это поджимаются миллионом трепещущих паучьих лапок, суетясь, хватаясь и прячась. «Что вы придумали, люди?» — такой мысли нет. Он ждет, как ждет выстрела попавшее в силок растерянное зверье, свободное от ожиданий. Но нет, кажется, эти просто неуклюжи, кем бы они ни были. Это всего лишь двузубая вилка. Со второго раза встала на место, привычно обнимая язык. Значит, скоро будет хорошо — это ветала знает. Но она беспокойна. Это не тот человек, которого она знала… Тот был ловчее; эти — точно незнакомцы. Тому было можно подходить, того она пускала. Эти странные. Не понятно, что они делают с горлом… Игла вошла плохо, но попала. Отогревающиеся связки содрогнулись в горле, как оживающая под утренним солнцем гибкая мощная змея. Собирает гармошкой шкуру, играет мышцами. Диафрагма переливается и волнами перетекает в оттаявшем животе. Ветала распахивает отогретые глаза. И кричит. Он хватался за воздух голосом, как новорождённый — так это осталось в воспоминаниях. Визжал, перекрывая звук инструмента, с глазами, прикованными к миниатюрной циркулярной пиле заходившей поперек костяшки. Зажатый в собственном пластике неподвижный манекен, недвижимый, не в силах дернуть и мускулом лица — вдруг издаёт самый пронзительный, самый чудовищный крик, который только можно себе вообразить. Истошный и захлебывающийся. Он рвался и рвался наружу; не заканчивался, как будто тянущаяся из глотки полоса скомканной полу-прожеванной наждачки. Пленник блевал своим криком, пока его собственная кровь оседала на языке и губах. И… и как-то все было так плохо, так неуклюже, так криво… Не так, как задумывалось. Зубчатое лезвие вцепилось в погруженный в сустав стержень и оказалось неспособно его перебить. Оно садануло, цепляя, выворачивая куда-то в сторону… Пленник завизжал. Его позвоночник начал медленно изгибаться луком, пытаясь встать на знакомый мостик, на который встаешь ночами, прожёвывая всем телом острую зубную боль. Шея с видимым немыслимым усилием медленно изгибается, разворачивая голову. Медленно прогорающая агония. Агония в медленно проживающем теле. Пилу остановили, подняли повыше, снова запустили, опять наткнулись на продолжение штыря, снова вырвали хриплый лающий перебой… — Да выломай уже просто! И тогда стержень начали выкручивать вручную, руки проскальзывали по кровавому металлу, он раскачивался, расщепляя под собой сустав… Человеческое ухо не приспособлено слышать, чтобы кричали так истошно. Нет — так человек решил, когда его пленнику скользкой кровавой перчаткой выломали уже отделенный от тела палец, насаженный на штырь, как длинный изящный леденец, переполненный начинкой вишневого варенья. Тошнотворно. Эта ветала… этот юноша… блядь… Он смотрел, не отрываясь, и вопил, переходя на ноты уже за пределом того, что могло покрыть человеческое ухо. Человеку казалось, что он оглох, но он не мог заставить себя поднять руки и закрыть уши. Расширившимися глазами он тогда смотрел на зрелище, куда худшее, чем он ожидал. Он даже не думал о том, ошибся ли, он не мог думать, этот крик тащил из него душу. Никто никогда не описывал, что они так кричат, что они так… проживают боль. И его было при этом так легко удерживать. Потом пошли по остальным пальцам. Где-то резали выше штыря, где-то снова натыкались, бились лезвием — и выкручивали из сустава и вместе с суставом. Человек бы потерял сознание, а этот не может, этот кричит, смотрит с прошивающим своей прямотой вопросом: «что вы делаете с моим телом?» Это был крик и ужаса от потери пальцев тоже… Дисфункциональных, больных — но пальцев. Да, может… Да навер… да может, и лучше уж было ему их оставить? Зачем он вообще решил усложнить себе жизнь? Сказали же: посадить сразу на цепь и в вольер, чтобы сам оттаивал в комнатной температуре… Зачем было так усложнять жизнь? Взрослый мужик, а в душе потерянность подростка, который купил фигню, с которой теперь не разобраться. Парень на полу тек слезами и кровью. И что с этим делать? А если умрёт? А если бы он не стал греть диафрагму и связки, если бы оставил на время процедуры замороженным овощем — он бы этого не услышал. Он бы спрятал это где-то в недрах этого промерзшего черепа, и не позволил бы попасть в свою историю мира. Оставил бы там же, в папках между алмазными дождями недр Нептуна и размерами синих китов. Он бы никогда не услышал, как звучит молодой человек, которому в его доме один за другим отрезают пальцы. Человек с сединой вышел прежде, чем они успели приступить ко рту и зубам. Говорят, зубы у них самые больные и нежные. Он не хотел знать, как будет звучать это. Он надеялся, что подкормки хватит пережить; но знать, что именно пережить, уже не хотел. Через два дня он проснётся посреди ночи и будет блевать вспоминая, как, вернувшись, увидел, как приходит в движение залитое кровью беспалое тело, как оживают стиснутые окоченением суставы. Человек вернулся, когда из разорванного горла перестали тащить страшный животный крик. Медленно и целеустремлённо кровавый кусок того, что выглядело как человеческое мясо, приподнимался, пытаясь дотянуться до того, кто только что забрал у него из тела всю сталь, а теперь протирал свой инструмент. Окровавленным и свободным ртом оно медленно тянулось к человеческому мясу. Тупо и отчаянно, медленно и без надежды. Жалко и страшно. Оно хотело укусить, чтобы отстали. Понимало ли оно, насколько оно медленно и неуклюже? Человек потом вспоминал, что не испытал от картины ничего. Только понял, что готовил себя совершенно не к тому. Но если ветала начинает шевелиться - надо запереть, пока не очухалась. И вот бы прямо побыстрее... Он не мог сгруппироваться, когда швырнули, он ударился. Хуже всего - ударился головой. Больнее всего - ударился руками. Больные кровавые челюсти лязгнули, но выдержали. Это было не так страшно. И ещё они забыли вытащить иглу; она рванула по языку, как огромное жало. Подвижность медленно возвращалась в тело, взорвался треском замок решетки. Где он находится - не так важно. Какой сейчас месяц, какой год - не так важно. Между ним и людьми было твердое неумолимое железо, равно суровое для всех - и спасибо глазам, что они теперь это видели. Это важно. Рядом никого нет, на самом деле. Может, он и слышит дыхание людей, уши сблевывают знание о нем в его голову. Но глаза-то видят решетку. На самом деле, это значит, что рядом никого нет. И сейчас это хорошо. Сейчас у него нет перед ними шансов. Сейчас он слаб. Ему не до охоты, он даже не думает, откуда будет доставать пищу. Наверное, еще дадут. Не убили же, все-таки. Хотят живым. Значит, еще дадут. И ещё - в стене разъём. - Цепь забыли. - Голос человека пустой и ровный. И он мало что значит для того, кто пытается волочить свое тело к разъёму. Это важно. Это единственное, что он может сейчас для себя сделать.