Голодный

Его глаза блестели, как застрявшие в горле кости, пока дом с трудом субботнего человека пытался удержать в себе заглоченное. Крик все гулял по перекрытиям, как по кишкам. Одна собака убежала. Её больше не найдут. Его собственное горло уже опустело, пустая воздуховодная трубка; он лежал, вытянувшись в оловянную фигурку, и будто ощупывал смыкающиеся стены своими жестокими и жёсткими вибриссами. Убийственно спокойное ровное лицо. Он ждал. Воздух гудел и вибрировал в этом ожидании, будто сам кислород колотило электричеством. Так сильно он дергался, что человеку стоило трудов ловить его и заманить в легкие. Когда человек смог снова спуститься вниз по ступеням, ему казалось, что его тело просто прожевало и украло у него целый день. Целый день, которого не было. Поиски собаки, день уплаты по счету, вылитое в горшок с цветком молоко, рвотные позывы посреди ночи, сброшенные телефонные звонки… — ничего не было. Тело украло это время, а голова лишь выдумала. Он никогда не покидал этих серых стен с того момента, как стальная решетка маленькой ниши закрылась, запечатывая тварь в пространстве настолько крошечном, что она теперь не смогла бы извернуться даже если бы ей принялись отпиливать ногу, просунув пилу между решеток. Он не знал, почему подумал об этом. Все лежало нетронутым. И тихим. Когда человек прижал подошву ботинка к полу в очередной раз, что-то хрустнуло. Как под водой, он нагнулся, неожиданно чувствуя, как гравитация поменяла свое направление. Тяжело было нагибаться, а не стоять прямо. Было странно и неприятно. С этой смещенной гравитацией… Слюна теперь тоже капает на потолок? Он сначала не мог понять, что это за белый твердый кусочек. Гравий, может, но гравий не такой гладкий, он не блестит так, он не ломкий. Нет, это зуб. Кусочек зуба. И вот еще один. И еще. Ему сломали зубы, когда снимали эту… херню со рта? Зачем же он не проследил… Ему сказали, что зубы у них нежные. Что если бить по зубам, надо иметь в виду, что это здорово сокращает их жизнь. Это может убить — и вот куски зубов рассыпаны по полу. Человек отстраненно подумал о компенсации, которую может за это запросить. И тут же вспомнил, что это не установка бытовой техники. Забыл. Он много что забыл. Их надо поить. Говорили, что надо оставить отогреваться при комнатной температуре с миской застоявшейся воды; влага вымерзает из них, им надо пить после разморозки. Несвежей воды и не много. Человек вспомнил об этом час назад. Медленно, еще раз наступив на какой-то другой осколок, он подошел к решетке, не зная, что он там увидит. И увидел внимательные глаза, блестящие, как кость в горле. Человек пропихнул вниз по трахее неровный, грубый кусок спертого подвального воздуха. Склонился. Создание на взгляд не отвечало. Оно просто смотрело, естественно и просто; этот взгляд издавал звук гвоздя, отирающегося о школьную доску острым концом. Еще не царапающего, но нежно-нежно примеряющегося, когда волоски на шее встают дыбом в преддверии звука. Они приятно выглядят, это оказалось правдой, действительно. У них ровная, красивая кожа, прямая — как и сам этот взгляд. Ей не нужно дышать через поры. Да, это все было правдой. Теперь, когда он не надрывается от боли, это все видно. И это, конечно, любопытно и приятно знать, но человек искал не это. Он принимал звук скребущего гвоздя всей полнотой своей радужки, выискивая другое. Ветала зла на него? Она ненавидит его за то, что случилось больше суток назад? У нее отрезаны пальцы, ее зубы валяются по полу, ее швырнули, ее трясли и чуть только не роняли в ее ящике. Она зла? Нет, она не зла. На самом деле… На самом деле… Это приятный взгляд, на самом деле. Нет. Не приятный. Но… это как лед к горящему синяку. Человек подумал, что еще ни одно существо на земле не смотрело на него с таким принятием. Ни мать, ни жена, ни дети… В этом взгляде нет ни злости, ни вопроса, ни разочарования, ни ожидания, ни пожелания, ни страха, ни вины, ни вызова, ни осуждения, ни вопроса, ни требования, ни поучения, ни удивления, ни… Даже собака не смотрит так на человека. Ничего. Пустая прозрачная пленка. Тонкая ровная паутинка — и глубокая пустота, способная вместить тебя всего, не задевая краев. И все же, это все еще не равнодушие, это абсолютное противоположное равнодушию. Человек склонился навстречу взгляду, вжимая потуже лед в горящую плоть. Это полное принятие. В полном смысле слова. Вот как выглядит настоящее, безоговорочное принятие. Даже зверь не смотрит так на свою добычу. «Смерть, прохаживающаяся посреди живых», — подумал человек. — «Антураж Тривии, воистину. Эскорт Прозерпины, аттенданты Эреба. Забытые пасынки Гайи, заглоченные сразу по рождении прислуживать триклинию Плутона». Такой всепринимающей бывает только смерть. Десять кубиков обезболивающего аккуратно в сердечную мышцу. Не отец, не муж, не сын, не бизнесмен, не партнёр, не любовник, не попутчик, не сосед, не соотечественник, не гражданин, не истец и не ответчик. Просто сознание, прикрытое дышащим мясом. Никто не возьмёт с тебя больше положенного — это лицо не требует больше положенного. Но. Но. Это очень важно помнить. Это лишь впечатление. Невозможно сидеть запертым в клетке, искалеченным, трогая языком побитые зубы, — и оставаться спокойным к приближению человека. Никто не знает, где он там был и что с ним делали, чему он научился, что он ждет от человека и, главное, чего выжидает. Никто не знает, что с ним делали и как долго. — Я рад видеть тебя в своём доме. Оставайся, — произносил он сухими спокойными губами странные слова, не отрываясь от протыкающих обезболивающим глаз существа за решеткой. — Здесь твое место. Ветала не подала и вида. Понял ли? Правильно ли сказано? Человек выпрямился. В первую очередь, надо дать пить. Так ему сказали. Парень хочет пить, ему тоже нужна жидкость. Он и так пропустил целый день. «Да, они необычные» — так заключил человек, разворачивая бумагу. Необычно ощущается их присутствие на коже, необычно оно вибрирует о живые легкие при вдохе. Этот ещё и с хорошим лицом. Но говорят, они лучше в движении. Человек хотел бы посмотреть, но не сейчас. Ему нужно было не это. Вовсе не это. — Это лед. Пей. Человек не был уверен, что это хорошая идея. Но плескать водой в лицо было однозначно идеей худшей. Равно как и открывать лакуну без цепи. Ветала не выглядела ни смущенной, ни удивленной. Ни раздраженной, ни напуганной. Не сводя глаз с человека, она извернула шею и тронула губами таявшую льдину. Ему было, очевидно, тяжело её рассмотреть с такого расстояния должным образом, поэтому он исследовал кожей. Без неловкости и чего угодно, что могло бы напомнить человеческое смущение, он аккуратно обошел губами всю доступную часть. В конце концов, юноша медленно разомкнул челюсти, открывая вид на… впрочем, мало чем отличается от того, что он ожидал бы увидеть от человека. В плохом электрическом свете отличия были не заметны. Те же резцы, тупые бесполезные человеческие клыки… Сколотые до безобразных обломков задние зубы. Это на них он наступил. Если они и правда чувствуют свои зубы, если там, как и у человека, пульпа открывает выход на нерв, это был теперь уже совершенно непригодный болезненный набор открытого мяса, окруженного кальциевыми наростами. У парня не было задних верхних зубов — это констатация факта. Но передние были, кажется, в порядке. Человек ждал, что пленник начнёт разгрызать лед этими здоровыми, функциональными, выжившими зубами — но он не спешил. Осторожничал. Медленно собирал воду с тающей поверхности, как будто совсем не думая о том, что человеку может надоесть ее держать. Неловко извернувшись, он собирал воду языком и губами, не выдавая ни неловкости, ни неуюта… Только бесконечную осторожность ко льду. «Может ли он полагать, что во льду что-то есть?» — задумался человек. — «С ним уже так поступали? Это плохо». Но он и правда не сумел долго держать лед. Он выпустил текущий кусок воды, забрасывая между прутьев. Пусть сам разбирается. Человек хотел еще немного полежать.