Голодный

Бить его совершенно не так сложно и уже даже не страшно. Легче, чем вырывать золотой песок из-под речного ила, спокойнее, чем душить борзую собаку. Ритмично, как меланхоличные удары киркой, выбивали из грубой материи, как самородки, шипящие серебряные струны. Ему не нравится, о да, ему совсем не нравится, к чему все пришло, но он так и будет терпеть и стоять на коленях, потому что хочет жить и жрать. Жрать и жить, бездонная глотка. Маленькая тупая птичка наслаждается каждым запахом. Когда железо ядовитой челюстью вгрызается в прохладное тело, птичка испытывает мрачное удовлетворение. Страшная тварь пускала птичку и разрешала себя бить за тот комок кровавой плоти, который она приносила взамен. Поэтому тварь стоит на коленях, шипит, но не дергается, втираясь голой кожей под коленными чашечками в каменные дребезги на полу. Она послушно держит разведенные руки в позе креста, она прижала пальцы, запястья, косточки к стене. И держит. Держит и ждет. Пока человек с упоением бьет и бьет, пропахивает тело тяжелой свинцовой пряжкой поперек груди. Тварь будет терпеть до тех пор, пока хочет жрать; тварь не посмеет напасть до тех пор, пока хочет жить. Садящиеся на крокодила маленькие птички знают, где проходит судьбоносная граница. Вскрывать глубоко кожу — нельзя; по нижней части лица зарядить — нельзя. Наверное, на этом крокодил бы пасть и захлопнул, поэтому птичка аккуратно ступает тонкими лапками вдоль незримой границы. Его удобно бить. Он не покрывается отеками, не расцветает синяками — с птички не за что спросить. Птичка не портит товар; эти люди никогда не догадаются, что она портит товар. Если стегать человека поперек грудины, он будет извиваться и кричать. Дрянь на полу не будет оповещать о себе всю округу и дергаться, только смотреть, не мигая, прямо в лицо, гадая, достаточно ли хорошо себя ведет, чтобы бросили шмат теплого мяса. В этом больше полноты, чем в... Нет, он думал об убийстве, конечно же думал. Но разве бегство от потерявшего навар бандита лучше, чем это шипящее терпение на полу по его команде? Ларк не стесняется, когда прижимает вставший член свободной ладонью. Вообще, он собирался поправить, но... но просто сжать через джинсу тоже хорошо. Жила реагирует на каждую новую поперечную отметину на груди, дергается, забирает из легких дыхание. Он знает, что именно этот цепкий собачий взгляд будет представлять ночью, запуская руку в ширинку. Это не связано с внешностью, с анатомическим полом... Нет, нет, нет. Тут было что-то другое. Это было не влечение к твари, это было влечение к собственному праву поступать с ней именно так. Заслуженно, не заслуженно, зеркально, односторонне — излишние моральные категории. Надо всем этим витал неуловимый нюхом запах высшей природной справедливости; слишком благостный, чтобы его препарировать. Ларк работал от плеча всей длиной своих костей, прилежно выбивая себе звуки прорывающейся боли, как драгоценную руду из камня. Он не Кайт, о нет, он не Кайт; он не может заломить, он не может измесить ногами открытый живот, заставляя терпеть одной тяжестью обмундирования на теле. Его сила в праве решать, жрет сегодня сука свежее мясо, чтобы дотерпеть до новой встречи через пару дней, или перебирает языком стекло с булавками. Эта мысль животно-возбуждающая, для нее не требуются ни привлекательность, ни красота, ни перспективность. Только этот клубок власти, который застревает под кадыком чувством воздушного шарика, так что воздух нужно заглатывать с усилием. Он укротил что-то, что страшнее человека. Ларк покрепче обнимает член сквозь ткань, чуть сдавливая ближе к концу. Может, даже выдавил немного смазки — по ощущениям так не понять. А тварь все терпит... Видит же, насколько большое удовольствие доставляет человеку, понимает, где именно это удовольствие гнездится, наверняка же, падаль, чувствуешь и запах возбуждения своим звериным носом, а все терпишь прилежно, как домостройная жена. На такое терпение приятно дрочить перед сном. Сука. Как же хорошо. Ларк чуть двигает рукой, перебирая пальцами свое возбужденное мясо, будто утешая. А кто-то хочет их ебать. Или что, держать, как рыбку, в аквариуме — и истово дрочить? Понять можно. Но нет, нет. Этот не доживет до продажи. Если ему и найдут покупателя, он не доживет до момента передачи. От этой мысли дыхание в горле как пережало стальной проволокой, рука дрогнула и застыла, не донеся удар. Кончать, конечно, человек не кончил, но почувствовал, что влажновато точно стало. Но твари об этом знать не обязательно. Интересно, можно ли зайти еще дальше? Можно ли угрозой голода заставить этого вылизывать яй... нет, этот риск уже неподъемен. Но вот, например, вылизывать белье от предсемени? Должно быть можно, это же ему совсем ничего не стоит, кроме гордости. На коленях стоит отлично, должно быть, не невозможно проломить еще ниже. Нужно только подобрать хорошую команду под это. Должно быть не так сложно... Пока они изучили нехитрый набор команд вроде этих «колени» или сегодняшнего «распни себя». Но чем дальше, тем больше начинало казаться, что лимиты здесь условные. — Стоут, у нас на руках ебаный белый слон; Белый слон - невероятно дорогой, но неликвидный актив. Британское выражение, основанное на представлении о подарке в виде невероятно дорогого слона-альбиноса, совершаемого раджой неугодному приближенному. Не имея возможности ни продать, ни отказаться от животного, несчастный якобы был вынужден спустить на его содержание все состояние, что ты бегаешь от этой правды, как скунс от тазика! — А у тебя задница отсохнет подержать его еще полгода? Ассамблея через два месяца. Один раз только там пикнут в микрофон о том, что возможно — возможно — кран надо прикрутить — и знаешь что начнется? У него ценник раза в три вскочит. Дай хоть инвестиции отбить. Ларк слушал из своего молчаливого угла, перебирая стакан с водой в пальцах, наматывая на него, как на веретено, мечущиеся в воздухе слова. Значит, через два месяца. — Член у тебя вскочит, хорь дурной, какие полгода? Значит, два месяца. — Я не пойду сейчас отрезать ему голову потому, что у тебя опять припадок. Два месяца. Ларк вышел тихонько, как душа из тела. Если через два месяца отлов назовут незаконным... Как именно он его убьет? — Если бы ты ебал его пореже, глядишь — и ломало бы теперь меньше. Терпи. Он не опасен. Ларк хорошо за ним смотрит. Ларк думал о том, что теперь, когда тварь подпускает его так близко, он, может, и мог бы взаправду отрезать ему голову. Правда, конечно, будет несколько выдавать планы. Вторая проблема будет заключаться в том, как сбежать после. И от этих мыслей в носу появлялся запах железа. — Если вся бизнес-модель строится на надежде разбалансировки рынка — это херовая модель... Я устал. Я сейчас сам заползу в петлю, Стоут. — Дальше легче пойдет. — Да я не хочу легче, блядь. Чья это вообще была идея изначально, а? Они все были правы, все было правильно и сказано, и написано. Что за хуйню мы устроили? Это не бизнес, это петля с камнем. Куда хочешь, туда и вешай, хочешь — на ногу, хочешь — на шею, а пиздец все равно дожрет.