Голодный

Человек пропал, потерялся, как рыбка в речке. Существо водило ухом по пространству и подергивало легкими, подтягивая к себе воздух. Иногда оно сидело в углу, свесив голову, иногда оно приподнимало ее, превращая на минуту в один сплошной локатор, иногда оно переползало в соседний угол, расталкивая кости. Больше никого в клеть не запускали. Существо выждало неделю и полторы. Оно потерпело еще две, с живой влажной надеждой не отворачиваясь от решетки, как огромной вертикальной миски. Но никто не приходил. Никто не приходил даже посмотреть. Может, его не хотят кормить, пока он на свободе? Может, нужно сидеть в этой выцарапанной ямке? Нужно, чтобы заперли? Тогда оно забралось в лакуну, укладываясь, как тренированная крокодилиха. Оно ждало с доверительной честностью примерного заключенного, протягивающего руки под наручники. Закрывай, человек, если хочешь, и возвращайся с гостинцами. Но его не заперли. Ветала подождала день, два, три... Про нее забыли? Пленник нервничает вибрирующим нервом кошки, обнаружившей себя в ванночке для мытья. Так не годится. Обиделся за того, последнего? Он слушает и слушает сквозь стены и бетон, но пустота общается только тишиной, как ей и полагается. Даже шавки молчат. Могли его бросить? Прикидывает в голове. То, что сделали с пальцами, сколько это будет примерно? Он проскальзывает туда-обратно вдоль решетки, перебирая пол конечностями. Вот та херня в рот — она сколько? Два раза ее надевали. Первый раз, положим, не в счет, но второй — это была сложная процедура. Такое время не может стоить дешево. Он проводит носом по вертикальной перекладине, будто ласкаясь, прося подсказать. Один человек сколько стоит, чтобы скормить? Транспорт еще, конечно — но это уже мелочи... И вот та игла под язык — там тоже не может быть дешево. В целом, набирается приличная добавочная стоимость, да. Его нельзя бросить всего за один недоеденный кусок живого мяса. За него уже наверняка заплачено слишком много денег, чтобы выбрасывать. Без воды. Воды тоже не оставили. Плохо, потому что уже хочется пить, просто уже слишком много времени, кожа уже отдала слишком много влаги застойному воздуху. Глаза медленно высыхали. Как близорукий полоз, он внимательно шарит по стенам, выискивая протечки чуткими нервами — пусто. Как запертая умирать в гараже собака, он прислушивается к внешним звукам — пусто. Как оголодавшая на пустом чердаке крыса, он пробует расковыривать бетон, проверяя решетки на прочность — ничего. Тогда он снова полозом щупает по стене, собакой ловит звуки, крысой скребет основание прутьев. Полозом щупает, ловит собакой и крысой скребет. Щупает, слушает, подкапывает... Щупает, сл— звук! Кто-то наверху. Он уже долго возился в этой бетонной коробке, прошло несколько суток. Нет, это не тот человек с сединой, нет... Это... Их как минимум двое. Суетливые, тихие и громкие одновременно. Чужие. Ветала ведет голову вверх, натягивая гибкую тонкую шею. Она внимательна. Она ждет, когда будет правильный момент. — Э-э-э-эй! — истошно кричит сквозь неподвижное лицо. Она не опускает голову, она не хочет уронить сладкую долю звука мимо ушей. – Там кто-то есть?? — Голосовые связки схлопываются срывом. Ему не рады. Наверху ругаются. — Пожалуйста! Пожалуйста, помогите! Пожалуйста, вытащите меня отсюда! Я умираю! Шум прекратился. Как голодный питон, он заглатывает порции секунд, жадно выжидая, почти истекая слюной нетерпения. А... Шаги. Идут сюда. Он не может спрятать исцарапанный у решеток бетон, но сметает остатки костей. Не стоит их видеть. И он хорошо понимает этот неловкий поворот ручки, это неуклюжее замешательство перед нисходящими ступеньками. Знакомая территория. Значит, он был тут действительно совсем один. Значит, сюда повадились ходить незваные гости. Ищут ценности? Или ощущения? — Господи! Я... Я так рад. Пожалуйста! Я так рад, что вы не... не... не он. Меня похитили и... Пожалуйста, если вы мне поможете... Я заплачу! У меня есть деньги! Я все отдам, только не бросайте меня тут! — Ты еще, нахуй, кто такой? — Нерешительный, осторожный голос и один робкий шаг вниз по ступенькам. Хорошо. Ему не видно, но он хорошо понимает звуки. Хватает их пастью, как борзая на лету разрывает зайцев. Читает — как монах-скриптор в полутемном скриптории пламенем чистой веры освещает себе свитки в агонии умирающих и гниющих заживо языков. Так же и его маленький обзор, и темнота передавали ему свои описания. — Меня похитили! — Он плачет, но ему нужно беречь свою влагу. Это сухой плач. Он не кричит, он ноет. — И... Пожалуйста, только не закрывайте дверь. Я все сделаю. У меня есть деньги... Я все сделаю. — Замолкает, припадая к полу, как игривая лисица. Они стоят, они не уходят, они слушают. — Пожалуйста, помогите мне выбраться. Я все вам отдам. За меня заплатят выкуп, если попросите. Я не ел уже... Боже, какой сейчас день? — Скулит. — Какой сейчас день, господи... Я не ел, наверное, уже неделю. Я с трудом могу подняться. У меня закончилась вода. Вы меня легко свяжете, я не могу сопротивляться. Только, пожалуйста, вытащите меня отсюда. Куда угодно, я все сделаю. — Ты дебил? — зло шипит один на другого где-то там, где ему не видно. — Нахуй по съебам. По съебам, говорю. Он слышит удар ткани о ткань. Они хватают друг друга, они толкаются у дверного проема. Они сомневаются. А ветала размышляет. Если им сказать, что он не может стоять, они, конечно, найдут его более безопасным. Но с большей вероятностью придут к решению, что не смогут его вывести даже за деньги. Поэтому ветала молчит, прикрыв глаза, перебирая слухом воздух, самым краем горла нетерпеливо и жалостливо поскуливая. Ну же, решайтесь. Где же ваше милосердие, люди.