Голодный

— Да не иди ты, тупой, блядь! Стой! Но разве это не твоя человечность, какой падальщик ты ни есть в жизни? — Дебил, блядь. Подсвети еще себе хлебало фонариком. Что ж ты мне сразу не сказал, что у тебя в жопе спрятан ключ от всех решеток, потому что пилить я эту не буду. Пошли отсюда! Но ты же вор, а не убийца, ты не обязан быть глухим к бoли. И вор отвечает медленно: — Мы не обязаны его отпускать, просто… Парень на полу слепо жмурится от режущего глаза холодного жестокого света. Все как и сказал, выглядит не жильцом. Серый, плохой. Худой замученный человек. Н-да. А кто ж знал-то? Никто и не знал. — Да он ничего не сделает! Ты посмотри, он уже почти падаль. — Тогда тем более пошли! Блядь. На этом окрике лицо парня искривляется жестокой судорогой. Горло дергается, глотая несуществующие сухие слезы. — По… Не уходите. Пож… алуйста. Не надо. Не уходите. Я все сделаю. Воды, пожалуйста, дайте мне воды. — Бля-я-я, ну ты посмотри… — Хищный, как гарпия, электрический луч прорезает бессильно-расслабленное тело. Раскрытое, вытянутое вдоль серого бетонного ковра. Пленник чуть приподнимает голову, медленно отмаргиваясь от световой рези. — Что тут вообще вытворяли? — Били, — легко и быстро отвечает парень без тени жалости к себе. Просто, как выбросить на стол игральные кости. Откровенность в обмен на надежду на услугу. — Били? — Насиловали тоже, — чуть тяжелее, чуть тише. — Но это… хуже, когда бьют. Пожалуйста, дайте воды, я вам все… Я знаю, где у него здесь сейф, пожалуйста. — Он как будто уже засыпает, уставший, на ледяном полу без самой примитивной подстилки. — Там наверняка какие-то ценности. Пожалуйста. Кажется, никто не планировал, чтобы он протянул долго. Если не заморят, умрет, отстудив органы. — Н-да. Пиздец ебаный, конечно. — Да что у вас там, нахуй, происходит? — второй подходит. Его шаги шуршат, как змеиная погремушка. — А с руками что? Луч грубо обхватывает неловко сложенные руки, расчерчивая слабую кожу, будто уже примеряя веревку. — Выби… он выбивал мне суставы. Чтобы я не мог… Чтобы ничего не мог. Он наступал мне на предплечье и пинал в кисть, пока что-то не смещалось. Я не знаю, я думаю… у меня выбит сустав, но может, это сухожилие порвалось, я не знаю. Но это не проблема, пожалуйста, только не уходите, это не проблема. Это только с руками; если мне помочь, я смогу встать. Я ходил у него. Только дайте мне воды, пожалуйста, воды — и помогите мне встать. И я смогу идти. Куда скажете, туда и пойду, мне все равно. Можете оставить меня где-нибудь у дороги, я дальше сам. Или… у меня есть деньги, если хотите, попросите за меня выкуп, я помогу составить письмо так, что папа будет знать, что это я. Он заплатит, он любит меня. Он, наверное, с ума уже сошел… Пожалуйста. Я не буду пытаться сбежать, просто давайте мне воды и не бейте так сильно — я буду счастлив. Мне больше ничего не надо, даже еды, не оставляйте. Он перебирает и перебирает пересохшими губами, будто молясь. — Меня… Меня можно пользовать. Я здоров, он всегда использовал презерватив. Я здоров. Мне кажется, меня поэтому здесь и заперли. Потому что… из-за лица. Он говорил, что я красивый. И что лицо у меня правильное. Если хотите, я хорошо сосу. Уже. — Уже? — Выучили тебя тут, значит? То ли рассказ забавляет людей, то ли тревожит настолько, что заставляет вышучивать свой страх из комка под глоткой. — Выучил-выучил, — пленник отвечает, будто не замечая насмешки. Будто обрадованный, что ему есть, что предложить. — Сек розгой по ребрам, если у меня не получалось. Но посмотрите — грудь теперь целая. Потому что я научился. Умоляю, воды. Дайте воды и я хоть через решетку все сделаю, только не бросайте. — Ха, а зубки-то на месте, я смотрю. — Пятно света ложится на подбородок жестко, словно предпринимая усилия раздвинуть челюсти и заглянуть в этот дрожащий рот. — Он говорил, что я красивый, — мрачно повторяет пленник, уводя взгляд в угол. Кажется, на этот раз насмешка ему очевидна. Больше он не прибавляет ничего. — Ну и нахуй… Что делать? — Пошли отсюда нахуй, что делать! Или что, решил воспользоваться предложением? Луч сплавляется вдоль по телу к ногам. Они не выглядят атрофированными или вывихнутыми. Кажется, юноша не врет, он действительно еще может стоять — мускулатура не сошла еще. Значит, он не так и давно лежит. Возможно, действительно от обезвоживания просто не может подняться. — О нет, нет, нет. Даже не думай. Я не буду пилить эту решетку для тебя. Лучше мы тебе блядь на дороге подберем. Я понятия не имею, кто это и что он тут делает. Я не ебу, что с ним делать и какая часть его пиздежа — правда. Нахуй-нахуй. Все. Пошли. Пленник не возражает и словом. Но грудь дергается, как птичье сердце, выгоняя и заглатывая воздух через спазматически приоткрытый рот. Гипервентиляция. Он напуган, он не хочет в темноту. Сжальтесь, люди. — Ты прав, конечно. Но… Слушай, давай хоть воды дадим, правда. Ну не по-людски. Ну кто бы он ни был. Ну нельзя ж так. Ну я все ожидал тут увидеть, ну даже какой-нибудь блядозал с плетками. Но, ебаный в рот, живой человек в клетке… Пиздец, нахуй. Да что ж он за урод-то такой. — Пришелец лижет губу неуверенным жестом. И юноша цепляется за этот жест взглядом, мешающим надежду, ужас и обожание. Он и правда все бы сделал. В ответ ему дергают уголком рта. И ему приносят воды. Ему приносят воды, в какой-то тонкой высокой стеклянной бутылке, кажется, вообще в вазе — уж что нашли, что пролезет между решеток. Юноша смотрит на воду с дрожью, похожей на водную рябь. — На, на. — Пожалуйста, ближе. — Че? — Я не могу подползти — руки. Мне больно. — А пить как будешь? — Пожалуйста, просто… просто поставь поближе, я что-нибудь придумаю. — Пей, пока свет есть. Потом разольешь, когда уйдем. Пленник не протестует. Он смотрит на воду в руке, не отрываясь. Или на руку, которая держит воду. — Погодь. — Это второй. — А что это за хуйня в углу? Это че у тебя там? Это кости? — Э! Э! Ты че творишь! — Хватка за запястье слишком хороша для, того, кому выбивали суставы и рвали сухожилия. — Больно, бля! — Сука, ты что творишь! И пленник рвет дающую руку с такой силой, что она проходит в узкий проем до самого локтя. Раздумывает секунду — и останавливается. Если рвать дальше — обдерет кожу и кровь смажет прутья. А так… а так — человечек застрял. И вертикальная сталь помогает держать его, как щипцами, пережимая мышцы и вены как будто даже со своим собственным наслаждением. Голодное существо радо этому, кажется, оно начинает находить общий язык со своей камерой. — Блядь, уебок! Мразь ебаная! Мать твою на хую вертел! Человек рвется, как ухваченный за крыло голубь, но поделать уже ничего не может. Выпущенное из сердца милосердие вернуть не так-то просто. Второй же человек существо интересует слабо — у него нет шансов дотянуться до него, а у него — до существа. Нет смысла тратить даже и взгляд. Тот мечется, тот орет, тот пытается вырвать добычу из хватки — и они чуть не ломают ей руку. Голодный в своей клетке спокоен. Ему остается лишь ждать. Сейчас они успокоятся. Хотя… Зачем ждать? Он открывает пасть, вгоняя зубы в ладонь, выдирая свой первый кусок. Ха, дурачок. Застрял в костях. Ну как же так-то? Приходится отпустить надорванную кисть и перебраться повыше запястья. Не рассчитал на радостях. Следующий укус лучше, мягче, сочнее. Человек орет. Второй человек — тоже орет. Голодный чувствует, что добычу бесполезно рвут из хватки и, наконец, вонзается, пробивая щель между плечевой и лучевой костями, сажая добычу на крючок из собственной пасти. Нет, тупые люди, эту руку вам не спасти. Рубите прочь, если посмеете, если есть чем. Но вам ее не спасти. А ему надо лишь чуть подождать. Добыча теряет сознание, держать ее становится легче, можно продолжать трапезу. Второй человек… Второй человек может ступать с богом. До него никак не дотянуться. В следующий раз свет за решетку запустил человек с сединой спустя долгие две недели. На полу его встречало тело. Обнаженное, изуродованное тело. Очевидно, не все кости удалось протащить между решеток. Оно не пахло, потому что оно не прощало живость гнилостных бактерий. Оно лишь терпеливо дожидалось, когда его перестанут терзать. Но тварь им сейчас не интересовалась. Выжидающе-влажно смотрела она на человека, который раньше приводил ей людей, а теперь пришел посмотреть, как она тут без него. «Ничего, брат, выживаю» — но она так не сказала, только приподняла голову, следуя за знакомым человеком, когда тот приблизился к решетке. Совершенно открытый и миролюбивый взгляд. Ветала завернула себя в окровавленные тряпки, очевидно, стащенные с трупа через решетку. Не все получилось удачно, не все уцелело, но в целом, как-то человекообразно замотать себя ей удалось. Но она не поднималась со своего места, чтобы покрасоваться обновками перед своим знакомым человеком. Она ждала. И этот влажный взгляд не дрогнул, когда человек согнулся под тяжестью хохота. Она слишком похожа на человека, не понявшего шутку, но с надеждой ждущего своего шанса поддержать веселье. Сложно сказать, чего именно ждала. — Мне следует проложить рельсу вдоль забора и прикрепить тебя к ней на цепь. — Сложно оценивать слова, продавливаемые через смех, как через чеснокодавилку. Кажется, это презрение и ужас. — Ты лучше любой сторожевой собаки. Тварь принимает сравнение и тон всеми чертами своего открытого и ждущего чего-то лица. Она принимает от этого человека все, сразу и сейчас. Она ждет; ждала бы, затаив дыхание, если бы оно было. Почти с радостью, почти с нежностью. Позже, человек с сединой найдет здесь же два брошенных рюкзака со всем, что пытались вынести.