Голодный

Смерть жила теперь в его доме на правах то ли мачехи, то ли ведьмы-дочери. Сначала она еще ютилась робкой подвальной гостьей на лестничных проступях, нерешительно мялась у порога, как бедная родственница, как нищенка, едва пущенная на cтупени дома, в чулан, в подпол — лишь только переждать метель. Теперь, как грязная гарпия, она хозяйничала в столовой вперед хозяина, хваталась пальцами за еду, отравляла дыханием. Чем меньше оставалось в доме прислуги, тем вальяжнее ходила по дому смерть. Он не видел ее, но чувствовал, как она дышит под его дверью ночами. Хрипя пережатым горлом, полным влажного кашля, она как будто ждала, но никак не смела укусить. Он не рассказал о том, что завелось в подвале и оставлял дом пустым в день жертвы. И все-таки, невозможно прятать от человека смерть, если она любовно лижет его загривок. Все ощутили перемену. Он думал, что запах песка и соли отпугнет ее. Он думал, что смерть хоть ненадолго брезгливо уступит ему место. Но нет. Нетерпеливо ударяя о паркет медной ногой, она приветственно смотрела на смертного из-за его собственного стола как на опоздавшего домой мальчишку. Где ты был, что ты делал, почему от тебя воняет лавандовыми полями и солнцем? Что ты принес мне, червяк? Где твоя жертва мне? Он не смог опуститься на тот стул, где сидела смерть. Медленно, увязая движениями в ее липком взгляде, человек прошел мимо. Кажется, пока его не было, она переписала на себя весь дом. Уволила всю прислугу в его отсутствие. Не всю, но оставшиеся не собирались больше переступать порог; те, кто еще согласился на это в принципе, покамест взяли отгулы. Телефон оброс пропущеными. По работе, по хозяйству, по делам… Все правильно, он даже не Кефей, он Минос. Жрец мрачной твари в собственном доме. Но он больше не спускался, он не мог больше ее видеть. Он потом все сделает, потом. Пока надо привыкнуть. Потом он обязательно возьмет себя в руки. Но пока это все напоминало удушливый привкус подростковой депрессии. Еще не она, но определенно что-то знакомое, прилипающее к небу и глотке. Как когда начинаешь задумываться, что выход, возможно, находится на крыше высотного здания. Мужчина задумчиво катал этот привкус по языку, узнавая далекие нотки, ловя новые, слишком измотанный, чтобы распахнуть шторы или хотя бы включить свет. Средства связи на беззвучном мучительно мигают экранами. Не сегодня. Даже если она, даже если они — он не ответит. Когда он принял решение начинать каждый день с открытой в темницу двери, пробуждение стало походить на экспедицию в малярийные болота. Как будто сам воздух, уже приученный нежно перебирать цветы асфоделей, шипел и уплотнялся, возмущаясь наглостью вторжения живого человека. И тем больше нужно в этот воздух дышать, шевелить движением плеч. Подходить к проклятой двери тяжело, класть ладонь на ручку — маленькое жертвоприношение самому себе. Бессонница сменяется сонливостью, они клюют человека, они хотят его неподвижным. Отожравшаяся тварь. Больше не похожа на хрипящего от боли, увядающего от лишений мальчишку. Если ей тем комфортнее, чем человеку тяжелее, то ветале, должно быть, сейчас уютно, как в материнской утробе. И да, ему действительно показалось тогда, в тот день, что он услышал какой-то невнятный звук. Но тот был так далек… Как ему было отличить от игры разума? Всего лишь мановение воображения, достаточное лишь чтобы поднять на ноги, напомнить о том, что солнце скоро начнет клониться к закату, а он еще не исполнил свой тяжелый обряд реапроприации, оттягивая начало уполовиненного дня. Остановись, встань солнце над Гаваоном! Он спускается вниз, и эмпуса, мечущаяся по дому, беспокоится. Сложно сказать, что с ней, но у смерти дергаются пальцы. Он не понимает. Возможно, он медленно, медленно побеждает. Как жизнь мучительно и тяжело перегрызает смерть. Брошенный Девкалионом камень на Парнасе обернул геноцид вспять. Он спускается вниз, ощущая себя легче и слабее, чем несколько месяцев назад. Двигаясь в собственной одежде, как в каком-то халтурном чехле не по размеру, он ударяется о реальность лишь видя, что мрачный зев уже распахнут — дверь открыта. Почему-то он не боится умереть, он даже не думает о том, что пленник мог выбраться. Нет, ему сразу кажется, что кто-то проник внутрь. И опять не страшно. Если там вор, если там убийца, если там психопат, он лишь нажмет на панель — и вторженец осознает масштаб своей ошибки, как тот несчастный недоумок пару недель назад. И почему-то уже не так важно, переживет ли это хозяин дома. Если сильно сопротивляться и отбиваться, ветале придется убить быстро — это казалось простым и разумным решением. Решением совершенно бесполезным, потому что внизу, у самых прутьев, сидит не вор и не сбежавший от закона преступник. И мужчина понимает это, лишь немного спустившись. Отпечаток образа прокусывает голову, кончики пальцев обжигает, в глубине носа заболели сжавшиеся сосуды. Ему четырнадцать. Всего четырнадцать, боже, он же ребенок, Господь, смилуйся, что он тут делает? Из горла мужчины не вырывается ни звука. Тварь сидит напротив сына, ее глаза — две кобры. Она не шевелится, она на полу, она поравнялась с ребенком, насколько могла, села так близко к прутьям, что набравшие уголков подростковые пальцы дотягиваются до ее лица свободно, не вынуждая даже просовывать в клетку всю ладонь целиком. Ветала не мигает, кажется, даже не замечает возвращения своего конвоира; смотрит на ребенка, как свившаяся кольцами гадюка. Горло отца перетягивает лентой спазма, он знает, что нельзя кричать, он боится вспугнуть, зная, что потревоженная змея скорее бросится. Он лишь с болью думает о том, что детские кости проскочат между прутьями куда легче взрослых. Бессилие болит физически, как наэлектризованный стержень, пронзающий тело от низа легких до самых кишок. Нельзя издать и звука, нельзя окрикнуть, нельзя уйти. Если бы человек мог соображать, он решил бы, что он похож на беспомощную птицу, с веток глядящую на то, как выпавшего птенца готовится пожрать выползшая из норы змея. Или хуже — птенец выпал из гнезда и укатился прямо в змеиную нору. Слишком рано, не так, не тут, не так, не теперь... Полупрозрачные неиспорченные жизнью пальцы медленно перебирают кожу за прутьями, мальчик приблизил свое лицо так близко, что теперь его совсем легко схватить за волосы. Но тварь пока сидит, подавшись вперед. Наблюдает, не отводя глаз. Она не шарит ими по лицу маленького гостя, но держит его в фокусе. Ничего больше. Может, зря пристрелил того человека? Может, зря не дал питаться, как природа велела? Что это были за жалкие торги? Душа или есть, или продана. Чего надеяться было отыграть себе кусочек назад? Мальчик мелко сглатывает — и сложно понять эмоцию за этим. От скулы он ведет к внешнему уголку глаза — и тварь прикрывает один глаз, как ленивый крокодил, не желая, чтобы в него попали. И снова открывает, когда пальчики спускаются к уголку рта. Это мертвенное лицо идеально расслаблено, мягкая кожа легко поддается тонким прикосновениям. И отцу кажется, что его сейчас вырвет. Один звук, одно нарушение тонкого баланса — и челюсти сомкнутся на этих пальцах. О чем бы тварь ни думала, по какой бы причине ни медлила — нельзя отвлекать от нее. Сильно его обидел тот случай? Но пока действительно позволяет трогать свое лицо. Так близко, что, должно быть, чувствует кончиком носа напряженное дыхание маленького гостя. Их лица слишком близко. Десяток сантиметров. А мог он обидеться за то, что оставили? Мог он успеть испугаться за свою жизнь? И вот, тварь замечает второго пришельца. Медленно переводит взгляд на своего конвоира. Да, невольник, но я ведь накормил тебя; я ведь помог тебе; я же тебя не трогал... Отпусти мальчика. Ветала не сводит глаз со взрослого, и тому кажется, что существо может читать мысли, что он внутренне трясется и давится смехом. Ребенок замечает этот взгляд тоже, оборачивается с запозданием в несколько секунд, отчего сердце пропускает несколько ударов. Но существо не шевелится, не бросается. Сын что-то выкрикивает или говорит - но отец не слышит. Мертвыми губами лишь умудряется выжевать какое-то то ли "на выход", то ли вовсе "вон". Мальчишка вскакивает и выбегает, больше не пытаясь заговорить; ветала провожает его поворотом головы и, потеряв из виду, переключается на взрослого. Молчит, не двигается, смотрит. Пространство будто тяжело выдыхает. Человек снова чувствует свои колени. Леска, перетянувшая горло, ослабевает, и он начинает дышать. Все закончилось. Закончилось. Как же хорошо, закончилось. "Я этого не забуду, черт возьми, никогда. Слава богу, слава богу. Отпустил. И правда отпустил. Будь он проклят. Будь я проклят". Человек лижет высохшие губы и спускается. "Значит, пора. Точно пора". Существо за решеткой поднимается на ноги, как будто бы даже приглашающе. Возможно, это даже легкое любопытство в его глазах. Как будто бы оно даже ждет объяснений.