Голодный

Человек давно не помнил себя таким легким, таким пружинистым. Неведомая сила простреливает от пятки до бедра с каждым шагом, пробивает электричеством вдоль мышцы и кости. Она такая упругая, эта сила, она занимает знанием о себе все мясное пространство тела. По ту сторону решетки человеческое создание совершенно спокойного вида стояло на двух ногах. Оно следило за искрами из-под шагов, оно не шевелилось. Как фарфоровая статуэтка человека, застывшего в расслабленной позе, оно кажется и мягко-естественным, и тревожно-неживым. Змея, с окрасом цвета тени от решетки, улегшаяся в позе древесной ветки. Но через решетку она не бросается. Человек смотрит на змею, смеряет ее окровавленные чужие одежды, ее открытое выражение морды, ее явленное свету любопытство. — Твой ребенок? — спрашивает человека змея с лицом юноши, перепечатанным тенью от прутьев. — Да, — голос выбивается как из каменной груди. Он почти угрожающий. — Я так и подумал, — моргает. Молчит, изучает. — Неплохо, что я успел добыть одежду. А то было бы неловко. — Смотрит. Ждет. Стальная тяжесть больше не держала его за шею, лишь предупреждающе нежно сжимала воздух перед самым носом. — У меня тоже есть ребенок, — сообщает он медленно, будто животное аккуратно ставит вторую лапу на болотистую почву, не провалившись после первого шага. — Я должен о нем позаботиться. Отпусти меня. — Ребенок мертв, — два запущенных с языка камня. Резких, больных, сразу в висок. — Я должен похоронить его. — И не мигает даже. Напротив, будто хватается в ответ своим голосом за резкие, как удар бичом, слова. — Отпусти меня. И каждое слово отскакивает от человека, как ластик от стального блюда. Может, даже от стальных прутьев. Может, слова и вовсе не долетают до человека, отражаясь от решетки. Человек смотрит глазами волка, чей щенок почти наступил на гадюку на лесной тропе. Как будто балансируя на кончике решения перекусить шею ядовитому шлангу. И впервые тяжелое железо не давит змее на глотку, но даже ревниво огораживает. Как будто даже защищает. Внезапно змею не схватить. Он не спросил, каким образом Александр оказался дома, но сразу начал с понятной взрослому тяжелой словесной оплеухи, когда кончики пальцев дергает от попытки удержать равновесие и не раздавить маленькое порождение себя самого собственным же моральным весом. Человеческое существо пытается ухаживать за своим детенышем совершенно неуклюже и неловко, стоя босиком на деревянном полу где-то над головой свернувшегося в углу не то существа, не то пленника. Человек не знает, что сказать своему детенышу. Человек не ощущает себя вправе давить на него. Знает, что если возьмет в руки любое свое дурное средство коммуникации, то увидит, что детеныш абсолютно не заслуживает быть раздавленным. Возможно, даже Кассандра оборвала уже все передатчики; не зря же Александр, в конце концов, теперь здесь, а не с ней в гималайской палатке. Человек всегда старался быть хорошим отцом в тех пределах, где это не требовало сверхусилий. Но теперь он не понимает, то ли это он стал так плох, то ли теперь действительно требовались сверхусилия. Если надавить на ребенка достаточно, если заставить его чувствовать себя виноватым за любопытство, он не задаст вопросов, так что человек решает избрать этот путь. «Мать вообще знает, где ты?», «Почему ходишь без спроса?», «Я не учил тебя спрашивать разрешения, прежде чем куда-то лезть?», «Путешествия на тебя плохо влияют; никакого итальянского лагеря этим летом, я отзываю свое разрешение, ты не умеешь себя вести». Таким образом, мужчина предпочел молчание. Но вот ведь загвоздка, рано или поздно ведь, это нужно было делать, все равно. — Кажется, мы начали сейчас немного не с той ноты, — человек сам пинает отравляющую глотку тишину в следующий раз, на другой день, переведя дух после удушающего страха. Ссутулившийся в углу юноша поднимает на него гладкое лицо и комок желчи устремляется к горлу от этого взгляда. Он слишком и сам годится человеку в старшие сыновья. — Ты выглядишь лучше, чем в нашу первую встречу, — примирительно продолжает он. Крутит на кончике языка извиняющуюся нотку, подбрасывает и ловит ее перед носом пленника, будто сожалея о своем долгом холодном отношении. Насколько много в этом эмоциональной правды? Но это уже не взгляд лисицы в ответ, пленник смотрит внимательно, долго, спокойно. Возможно, это значит интерес. Возможно, он решил больше не замыкаться так туго. Возможно, это все-таки не худшее стечение обстоятельств. — Я не трону тебя. Я не трону твоего ребенка. Я уйду, — медленно начинает он как будто бы с того же места, где остановился в прошлый раз. Человек дает этим словам пролететь мимо. Еще десять секунд молчания, каждая из них как новый железный прут — и юноша продолжает, подбираясь на своем месте: — Через пятьдесят лет, если я встречу твоего ребенка и он скажет мне, кто он такой, я не трону его. Отпусти. Человек не знает, что ответить, чтобы звучало миролюбиво. — Если кто-то нападет на него и я окажусь рядом, я защищу его. Отпусти меня. Юноша моргает еще раз, поднимаясь на ноги, делая шаг к решетке. — Я расскажу, что ты держал меня взаперти, но не тронул меня, эр-га. Я расскажу, что ты выкормил меня и отпустил на волю, когда я встал на ноги, — продолжал он мазать слова на воздух, как масло — на хлеб. — Выпусти меня, шеш-га. На что тебе растить детей в моем присутствии? Я тварь недобрая. Но отпусти — и я отплачу тебе. Что тебе? Денег? Врагов поменьше? — Ты даже говоришь со мной, — пробует человек еще раз, почти перебивая. Фигура за решеткой замирает, осекшись об этот ответ. — Твои челюсти кажутся здоровыми. Твои руки здоровы. Ты хорошо выглядишь и двигаешься. Несколько секунд создание молча изучает его, и кажется, что оно размышляет, не стоит ли опять замолчать. Но все-таки как будто выбирает продолжать: — Все верно. Так что ты хочешь за это? Что ты хочешь в качестве моей благодарности? — Ничего. Живи. — Приятно проводить по голове разумного существа этим широким жестом, поднимающим говорящего на уровень римского императора и ханьского вана. — Пока живи. Одежду оставь себе, если нравится. Если хочется — я могу принести новую. Я не знал, что тебе может хотеться прикрыться. Пленник склоняет голову набок, лицо задумчиво-беззащитное, оно пощипывает тюремщика за душу, поклевывает, выискивая следующие слова. — Не слишком ли для раба самонадеянно просить одежду, когда старая еще не сносилась? Но вот вода. Воды у меня нет. — И, помолчав, добавляет убийственно просто. — Я хочу пить. Кажется, по щекам человека даже полоснул слабый румянец. Забыл, да? Забыл дать воды, хотя знал, что нужна. Чуть не обрек вложение на глупую смерть от жажды. — Разве не положена рабу вода? - давит ласково лишь чуть глубже. — Хорошо, я принесу тебе воды. — Хорошо бы большой порцией, чтобы она застоялась, не испарившись, — аккуратно пробует юноша следующий шаг. — И чтобы был запас. Вместо ответа человек лишь замеряет вглядом узкие проемы решетки. Что можно забросить в них, не приближаясь? В чем принести воду? Ветала услужливо отступает на шаг, покрывая лицо влажно-преданным выражением. Почти улыбается и — забивается в свою лакуну. Плавно и легко, как осьминог утянулся в нору. Закрывай меня, человек. Твоя безопасность, конечно, превыше всего.