Голодный

Он смотрит на человека совершенно спокойно, он полуприкрывает глаза, он дышит ровно и медленно, так, чтобы теплая кожа напротив чувствовала движение воздуха. Человека успокаивает его дыхание, ему нравится, когда под ним дышат. И он дышит, расслабляет лицо в почти полусонное, умиротворенное выражение и — дышит. Нет резона огрызаться; этот, в целом, безобидный. Иногда подается чуть больно, зажимая яйца нижней частью своей туши, но, в целом, ничего такого, ради чего стоило бы дергаться. Это можно принять и не рвать красную мышцу о лезвие гарпуна. Он же знает, что оно, на самом деле, там, глубоко в спине. И, кажется, спокойное расслабленное лицо человека вполне устраивает. Не распаляет и не нервирует. Они нашли баланс. Он старается держать голову так, чтобы не рвать себе горло, не пропарывать ребром стального ошейника тонкую кожу; но, в то же время, — чтобы человеческая рука чувствовала натяжение. Как будто все-таки его удерживают за шею силой. За шею, которая могла бы спокойно волочить этого человека в виде еще теплого трупа в какую-нибудь щель, чтобы там сладко заглатывать конечность за конечностью остывающее молодое мясо. Но человеку так нравилось — значит, пусть будет так. И дышать. Человеку нравилось, когда он дышит — тоже значит, пусть будет так. — Боже, сука. Ты такая сука, тебя иметь — не переиметь. Дышать и держать цепь под легким натяжением, пока член ходит по кишкам — это не так сложно. И поэтому ждать не тяжело. Этот вообще безобидный, ветала не ждет угрозы, она спокойна; ждет. Можно чуть сжаться и тогда кончит быстрее, но что его торопить. Пусть его. Пусть отводит душу. — Был бы бабой, я б тебя пускал по кругу с друзьями, дрянь, чтоб жизнь только и состояла из оргий и абортов на последних сроках. Чтоб ползал с брюхом по всему дому на четвереньках. Был бы подстилкой всему моему кругу. Занятно. Ветала позволяет иметь себя без проблем и в голову тоже. Люди бредят, когда ебут, это нормально. Поэтому она просто дышит куда-то мимо шеи, лениво удостоверяясь, чтобы воздушный поток обязательно задевал пушковый волос, проглаживал кожу, как утюжок купидончика — человеку нравится. Хочет чувствовать, что тело под ним дышит — значит, пусть будет так. Вообще, все не так уж плохо. Равновесие на одной ноге держать не мешают и даже придерживают. А если чуть податься тазом и изогнуть нижний отдел позвоночника — периодически даже приятно. Иногда член со всего размаха упирается в простату и — так и быть — происходит зачет. Тоже неплохо; можно сказать, день прожит почти не зря. Приятно и не слишком изматывающе. Почему нет? Тем более, скоро он уже прекратит этим страдать. Когда там отец возвращается? Сколько дней осталось? Два? Человек дергается как-то неприятно-резко и припечатывает острым позвонком в стену. Ветала моргает, но не дергается — бывает. Главное, зубы поджимать, а то еще как-нибудь дернется — и туда тоже заедет. Зато заодно хорошо продавил прямо где надо. По пояснице прокатился сладкий импульс. Это хорошо. Но внимание привлекать к этому не стоит. Но человек и сам решает повторить — и вот уже ауч, снова прижал яички. Хочется дернуться, но не сбивать настрой человеку хочется больше. В конце концов, это нормально, что с добычей играются; в некотором смысле даже нормально продлевать ей жизнь. Так что пусть играется и пусть продлевает. Люди тупы и неуклюжи, они неизбежно ошибаются. А может, сказать, что больно? Этот может послушать. Полуголодная ветала расслабленно созерцает что-то неопределенное вдалеке, позволяя голове чуть мотаться от толчков. Нет, кажется, уже готовится кончить. Пускай его. Вторая теплая рука рвет за волосы — и человек вбивает пленника затылком в стену, смачно, так, как никогда бы не сделал с другим человеком. Ауч. Терпимо. Да, не стоит сейчас подсказывать, как больно — ему сейчас нравится. — Потаскуха со скользкой дыркой. Когда закончим, я выдавлю из твоей задницы свою сперму и заставлю слизывать со своих ног. Теперь сложно не заглянуть в лицо человеку с терпеливым любопыством. Новенькая идея. Серьезно? Кажется, не особо. Бредит в ожидании оргазма. Слышал бы тебя сейчас папа… Но Голодный не сдаст. Голодный никогда не сдаст, так что можешь нести сюда весь свой бред. Давай, выгребай, что у тебя там завалялось, и складывай прямо сюда, прямо в гостеприимно подставленные прохладные уши. Да-да, кусай, облизывай, тяни за мочку и рассказывай, что у тебя там в душе скопилось. Наконец, человек замедляется. Но не потому что кончил; он зачем-то остановил себя, наваливаясь кипящими, судорожно сокращающимися легкими сквозь реберную прокладку. Отпускает вторую ногу, укладывая босой ступней на холодный пол. Устал, бедняга? Ну давай, немного тебе еще осталось, хорошо идем. — Кончи, а? — просит мягко, задыхаясь. Заманчиво. Ветала чуть качает тазом, несильно сжимает член внутри волной мышечных сокращений. — Ну давай, давай тебе будет охуенно. Действительно, давай. Давай тебе будет охуенно и ты слезешь. Ветала еще раз пропускает волну по мышцам. — Дрянь, — человек чуть захлебывается слюной, коротко кашляет — и ветала понимает, что сейчас сделала хорошо. Тогда продолжать, раз сам не сподобишься? — Давай ты кончишь. Ну тебе же приятно так. Давай ты будешь подо мной кончать? Хватается за любезно напряженный член, мелко двигает крайнюю плоть, неуверенно и неловко надрачивая. — Ну что тебе тут еще делать? Ну какие у тебя еще развлечения? Ты будешь кончать каждый день, что я тут, обещаю. Не знаю, дрочишь ты сам с собой, нет, но ведь с кем-то явно лучше. А? Отпускает волосы, отпускает цепь, достает себя из внутренностей подстилки, оставляет в покое ее член. И тут же запускает два пальца. Шарит, ищет, крутится внутри как-то неуверенно. Кажется, решает, что нашел — нажимает, чуть-чуть слишком сильно, чуть-чуть уже неприятно — но все равно можно ставить зачет. Хорошо, действительно нашел точку. Снова берется за крайнюю плоть, сжимает кольцом три пальца, двигает мелко, почти ласково. Так и быть, ветала быстрым движением слизывает удовольствие с губ. Хорошо. Так можно и чуть подольше. Человек, кажется, воодушевляется. — Ну хорошо же тебе, да? Ну кончи ты, ну е-мое. Ну пожалуйста! Ну я тебя прошу. Каждый день буду с тобой штуки вытворять, найдем, что тебе нравится. Будешь тащиться по-своему. Какая тебе гордость, а? Будешь нимфоманить от души. Какая кому разница? Ну давай, давай… Ну хорошо же. Ну я же вижу, что хорошо. Кажется, он нашел себе любовника. Ну, пусть наслаждается моментом. Пока действительно хорошо, пока можно спокойно ждать. Вообще, этот мирный. Ветала чуть опускает веки, почти до конца, почти прикрывая глаза, и легко прикладывается затылком к стене. Да, так и правда неплохо. — Ну вооот, вооот. Открой рот, простони, как шлюха разложенная. Ну какая тебе, в сущности, разница? Интересно, дышать все еще нужно? Полуголодное существо лениво проводит боковой стороной черепа по бетону, притираясь к стене. — Хорошо тебе да, если по кончику дрочить? А если туда? Собирает крайнюю плоть к головке, запускает под нее мизинец, обводит по кругу быстро, по самому основанию головки; как ящерица языком. Да, так тоже хорошо. Так неплохо. Ветала чуть приоткрывает рот, отдавая должное удовольствию. Можешь продолжать так еще немного, человек. Это было хорошо. — Блядь, нравится! Нравится, когда так делают! Нравится, когда так обращаются! Ну давай, давай еще раз сделаю. Ну кончи! Блядь, ну пожалуйста. Я хочу тебя долюбить уже готового! Чтоб умотанный болтался на члене. Снова собирает крайнюю плоть, и снова обводит подушечной мизинца изнутри. Собирает тягучую смазку. Прижатое к стене тело издает короткий горловой звук. Трется неушибленной частью затылка о стену. Хорошо… Но на девятый раз… на девятый раз смазки нет. Завязывай. Это было неплохо, но завязывай — намекает оно. Человек снова мелко поддрачивает под головкой, мнет кончик, пытаясь выдавить секрет, но с запозданием вспоминает, что на этой территории договариваться можно только вербально. Ну, хоть член не роняет, с другой стороны. Как будто даже щадит самолюбие. Тогда юношу на цепи разворачивают носом в бетон, вжимают за волосы в судорожной иллюзии, что тварь можно удержать у стенки, если покрепче вдавить носом. И ветала разрешает. — Смазку он не хочет давать! — захлебывается собственным горячим дыханием человек. И… обжигает ягодицу ударом ладони. Новое. Существо задумывается. Его только что ударили. Но это не сравнится с прежними побоями, не стоит оно отпора. Этот — мирный. Едва ли будет сильнее; он просто хочет играть. И существо разрешает ударить в этот раз, и еще в другой раз… Не стоит дергаться. Пока не бьют по-настоящему, не убивают. Но красные пятна на коже не проступают. Заканчивай. Я устал, мне надоело. Кажется, человек считывает это. Рвет за волосы сильнее — и снова ударяет рукой. Не со всей дури, нет. Хорошо, значит, в его голове это действительно игра. И создание терпеливо выжидает. Даже если бы оно рванулось, даже если бы оно откусило сейчас эту его бьющую кисть — шею ведь душит самое настоящее железо… Так что — пусть его. А человек, похоже, нашел себе новое развлечение — шлепает и шлепает, ругает и ругает… — Сука, что ж ты не течешь-то… Блядь. Как же плохо, что тебя нельзя, как нормальную блядь, заставить… Ты бы сухим вообще не ходил бы, тварь. — Как будто собственное возбуждение душит его. Почти хрипит, почти давится собственными словами. Это инстинкт засунуть член во что-то живое и оставить там свое семя схватил за глотку и душит, заставляя подчиняться. Наконец, страсть побеждает. Пальцы впиваются в бедро так, будто пытаются удержать сразу все попытки к бегству, отводят его, открывая доступ к еще влажной дырке. Член проникает в нее плавным и гладким движением, каким рыба бросается назад в воду; раздвигает мышцы, как родные. Пара судорожных фрикций — и стало мокрее. Слезай? Не слезает. Неловко ерзает внутри, то ли ленясь вылезти, то ли думая сразу же перейти ко второму забегу. С бедра хватка перемещается на плечо, заламывает, пытаясь выкрутить кость до боли. — Сука, как же хорошо. Ты такая стерва и такая блядь… Сношать тебя не насношать… — Мокрым лбом человек прижимается к загривку, переводя дыхание, хватаясь за него, как за непослушную птицу, усаживая обратно в грудь. Кажется, успокоились. Полуголодное создание ждет еще несколько десятков секунд, ловя дыхание. — Воды бы, — наконец, замечает вслух. Человек больше не бредит, можно напомнить. — Уже неделя.