Голодный

"Если они тебя подзывают, просят, предлагают - держись подальше" - так сказал ему Стоут. И пасть без команды паскудыш не раскрывал. "Если он делает все, чтобы ты потерял интерес и оставил в покое — значит, он тебя боится" - так Стоут продолжил. И головы лишний раз из своего угла паскудыш не поднимал. Все где-то на грани, на каком-то тонком балансе; сломать, не убив; выломать нутро, не вытащив кишки горлом. В хватке холодных вечно сплетничающих стен маленькая птичка развлекалась, медленно балансируя угрюмое тело. Почти мертвое, но достаточно живое, чтобы подчиняться, когда не кормят. Тупая птичка сидела на тоненькой веточке, всем своим тельцем взвешивая баланс тощих лапок. Достаточно больно, чтобы страдал, достаточно кровоточит нутром, чтобы склевывать подтекающее красное мясо прямо с лица, но - достаточно осторожно, чтобы жратва стоила терпения. Нельзя резать кожу. Можно бить по коленям палкой. Нельзя разбивать кожу ребер тяжелой пряжкой. Можно наступать ботинком на лицо. Иногда можно забросить мелкое и верещащее в подземную клетку, чтобы они утешали друг друга - и за это можно добавить новую команду к набору. "Гравий". "Распни себя". "Рыба". "Место". "Стойка". "Терпеть"... Команд уже набралось. Хватающийся за жизнь кусок умирающего говна очень хотел жить. "Собака". Любимая на данный момент. Собака дорогая или не дорогая - уже не столь важно. Птичка променяла зерна на кровь; даже если это первая собака на любой выставке, главное, что она слушает команду, как и положено псине. В команде ничего страшного, на нее легко соглашаться, она не требует ни особой выносливости, ни запредельных сил. Чистейшее, умеренно болезненное унижение. По-змеиному, гибко и легко он встает коленями на гравий. Не убегает и послушно дает граням вгрызться в ямочки под суставами. Пока камень недостаточно острый, чтобы распороть кожу, это устраивает обоих. Тонкий ласковый баланс, удерживаемый только самым кончиком пальца. Птичка слишком тупая, чтобы понять, что она никогда такого не испытывала. Но от чувств ей пережимало глотку, как от чрезмерной высоты. "Собака" значит, что нужно склониться вперед, почти касаясь носом пола. Руки назад. "Собака" значит, что весь вес придется на колени. Что будет особенно больно стоять. Но недостаточно больно, чтобы отказаться от кровавого подношения. Ларк начал делать это по утрам, до того, как отправляться за теплой съедобной тушей. Потому что так можно было наслаждаться долго, не опасаясь, что ведро теплой крови свернется и остынет, пока он тут расслабляется. И голодная тварь получала свой паек почти дымящимся. И все были абсолютно довольны. По утрам теперь было удобно. Утренний стояк не обязательно было пережидать. Ларк запускал руку под резинку трусов, не вставая с заднего сиденья машины. Все чаще - не вставая с кровати, когда оба старших коллеги отсутствовали. Он вспоминал эту собачью позу, это остекленевшее ожидание, запекшуюся покорность. Он не уверен, сломал ли тварь. Может, сломал ее еще Кайт тогда. Да и сломалась ли она, но... но сложно было отрицать - случилась тонкая покорность, держащаяся на извращенном чувстве доверия. И этим извращенным доверием существо, как псина на веревочке, поднималась из своего угла, ловя пастью прокатывающееся по воздуху "собака". Вставала на колени на пятно острых камней и терпеливо ждала. На этой мысли Ларк отрывался от своего члена, нежно сжимал яйца, чуть перекатывая в пальцах. Да, он держал сученка за яйца и тот совершенно без возражений с этим соглашался. Дрянь... Может, ему даже это нравилось. Он же не знал о том, что в тот самый день, когда Кайт притащит в этот богом забытый угол желание клиента платить деньги, Ларк проломит суке голову и рванет на машине куда глаза глядят. Тварь не выйдет из бетонной коробки. Но она-то об этом не знает. Поэтому - кто знает? Может, ей нравится дрочить по команде. Может, ей даже нравится подставлять грудь и поясницу под пряжку. Может, ему доставляет низкое удовольствие, упираясь коленями в камень, склоняться мордой к самому полу, выбрасывать вперед свой длинный неприятно ловкий язык и собирать с брошенных трусов утреннюю сперму. Слизывать, как помойная псина лижет выброшенную банку мясных консервов, выскребая остатки белкового сока. И этот - так же. Собирал, слизывал. Может, ему это даже нравилось. Может, он это даже считал это своим завтраком. Хер его разберет. В любом случае, первым делом после этого Ларк рвал за мясом. Это должна быть честная сделка, чтобы баланс сохранялся. И птичка переступала своими лапками по веточке четко и правильно. Ей нравилось держать веточку на весу на тонкой перекладине. Ей нравилось, что она умеет с управляться с веточкой. Настолько нравилось, что он начинал делать это каждый день. Каждый рассвет бросал вонючую тряпку с утренним пятном перед собакой, каждый вечер засыпал, вспоминая это по-звериному бесстыдное движение головы вниз. Собака. Собаке все равно, что она лижет с пола и ей все равно, что именно она лижет с пола. Послушное, согласное на все животное. Завораживающе. Может - Ларк не исключал этого - оно-то видит все иначе. Может, оно довольно тем, что всего лишь за какую-то детскую покорность сумело обдурить человека на ежедневное питание. Но на это было плевать. Как бы то ни было, он заставил дрянь принять и смириться. Если ей есть, чем себя утешить, это лишь укрепляет позиции человека. Он победил уебище. Оно пыталось взывать к человечности - и наказало за нее. Ларк урок друга усвоил. Если бы он был достаточно умен, чтобы формулировать, он бы опустил в ту яму не только выгрызенное тело. Он бы присыпал его, помимо земли, и своей частью детского матерински вложенного знания о поощряемости доброты. Природа не поощряет доброту. Природа поощряет чувство баланса и оценку сил. Пока он держит этот баланс, пока тварь согласна ради куска теплого мяса лизать сперму и подставляться под удар, природа будет бросать человеку под ноги плоды его награды. Он сможет лелеять свое чувство превосходства, он будет в этом доме главным хищником, он будет способен удовлетворять свои извращенные нужды без нужды стыдиться. Но только пока тонкие птичьи пальчики держат эту тонкую ветку. Мясо должно подаваться честно. Кожа не должна вскрываться. - Воды бы, - однажды обратилось к нему покорное существо, не поднимаясь с колен. Оно так же честно ждет услышать от человека "место". Если бы Ларк сказал, что удивление чуть прижало его за шкирку зубками, как мама - котенка, это было бы правдой лишь наполовину. Он думает. Как будто... как будто между ними уже даже достаточно доверия для такой просьбы. Он бросает взгляд в угол и видит, что миска пуста. Пуста уже давно, но только теперь он думает о том, что это имеет значение. Осенние дожди кончились, у паскудыша пропал доступ к воде. - Ладно. Я принесу. - Он думает. - Ползи к миске на коленях. Возьми в зубы. Ползи ко мне, как цепь позволит - и брось под ноги. Руки за спиной. - Птичка сосет власть, как комар сосет хоботком кровь. Тварь слушает без пауз и без размышлений. - Но лучше сразу большую емкость, - уточняет она, выбросив металлический диск под ноги мощным взмахом головы. С неуютом Ларк вспомнил о том, что этой тощей шее на самом деле ничего не стоит затащить его тело куда-нибудь на дерево, чтобы там сожрать, как леопарду. У этого осознания пальцы холодные. — Хорошо бы большой порцией, чтобы она застоялась, не испарившись, — аккуратно выбрасывает свои слова вслед за миской. — И чтобы был запас. И Ларк в ответ задумался. Интересно. Может, есть смысл проехаться до города, купить ему целую кастрюлю?