Голодный

Хищник, вытаскивающий мясо из-под жертвенной кожи, может казаться красивым. Поэтому когда хищная птица сует свой клюв и тянет вязкую мякоть, обклеившую темную трубку, это, должно быть, тоже красиво. Волк, задравший оленя на снегу, облаченный в ритуальный красный сарафан зимнего жертвоприношения слабого, кажется красивым на фотографии. Триумфальные зубчатые тиски, проходящие через мех и шкуру - это красиво. Поэтому хищная птица, разглаживающая кровь по перьям, тоже, наверное, красива. Но коршун об этом не знает. Наивная здоровая птица в человеческий рост соскребает чужое мясо со своих когтей, перьев, лица и ботинок. Она тупая, если взяла себе это имя и не понимает, что делать с этим мясом. Она оставляет его на снегу щедрыми россыпями, как будто ждет, что оно к весне ей прорастет и даст плоды. Мясо не прорастает, тупое ты пернатое; мясо гниет и привлекает падальщиков. Жри, птица. Вклевывайся в то, что ты натворила, пройдись по снегу в триумфе, раскрывая хвост и показывая всему миру свои когти, лезвие и темную трубку твоего оружия. Победа небольшая, но она твоя. Кишки маленькой птички сожрет зверье, а ты пойдешь стирать одежду. Коршун не понимает. Он переминается с лапы на лапу, он чувствует, как по вискам изнутри льется что-то обжигающе холодное. Он трет голой рукой лицо, он пытается выколупать из пистолета застрявшие комочки, иногда он отвлекается, чтобы тереть руками одежду, просаливая ее ткань кровью насквозь. Его пальцам горячо, они онемели, они горят. Оглушенные. Кайт проживает то, как иначе это оказалось. Воткнуть лезвие в живое человеческое мясо не имеет ничего общего с тем, как лезвие принимает ветала. Живая, упругая плоть человека. Когда лезвие погружается в нее, рука чувствует сопротивление. Теплая, пульсирующая, налившаяся ткань обволакивает сталь, она умоляет остановиться. Резать веталу - как резать бумагу. Ударить лезвием человека - ... Это убить человека. Кайт бы хотел, чтобы на пареньке не распахнулась куртка, чтобы она не открылась, оставляя между ножом и животом одну кофту. Может, если бы он бил через толстую куртку, он бы не ощутил, как жестоко лижет жестяной язык внутренности чужого тела. Его рука бы не знала, каково это на вкус. Это совсем не похоже на то, как бьешь веталу. Человек умирает тяжело. Человек умирает не сразу, он не сразу показывает тебе, что бить его не имеет смысла. Его туша сопротивляется своему убийству даже когда смерть выклевывает из него последнее зерно. Кайт хотел убить, но он не хотел убить вот так. Он хотел застрелить. Как бешеную псину - застрелить. И сбросить труп в яму. Труп, отличимый от спящего только по аккуратной дырке в черепе. Возможно, он бы все равно онемел, возможно, ему было бы немногим лучше, но у него бы хоть не трясся в ладонях чувственный отпечаток ножа, продавливающего трепещущее мясо. Так медленно. Бесконечно. Пока тело кричит и пытается добраться до его горла. Безумное уже не от ярости, а от боли. Скользкое такое, что его тяжело удержать. Он смог достать пистолет только левой рукой, когда биение кровавой туши на ноже ослабело. Кайт думает, что теперь до конца дней будет ощущать судорожное сокращение своих мышц, проворачивающих и дергающих нож в живом пульсирующем теле. Медленно. Медленнее того, чем было в реальности. Он думает, что теперь останется всю жизнь толкать эту стальную пластину сквозь чужой живот, между ребер, легкие, плечо... Рвать связки. Чувство оказалось кислотным, оно проело кожу и вошло в кость. Его невозможно снять и выбросить, как перчатку; это часть руки, оно покрывает ладонь вместо мяса. Нет, вранье, он не думает. Он отупел для этой мысли, он разрешил шоку закрыть себе глаза и уши. Поэтому он задумается об этом позже. Когда будет с выжженной до пепла брезгливостью подбирать остывшее тело, скидывая в гостеприимно предложенную яму. Ларк сам вскрыл эту колыбель в брюхе промерзшей земли, как для себя. Маленькая ямка, никак не могила - и это связывается в горле в ком отвращения. Для Марка он вырыл что-то побольше. Теперь он рыл что-то убогое, достаточное лишь, чтобы припрятать кости. Горстка белых человеческих осколков, почти не видная на сугробе. Вылизанная, обглоданная; трубчатые кости разломаны, дыша провалами на месте высосанного костного мозга. Большей части костей даже и нет. Все верно, голодный ведь. И Ларк не считал, что эти кости нужно хоронить достаточно глубоко. Ничего такого, что не выроет выползший из чащи дикий кабан. Вырыл ровно столько, чтобы хватило прикрыть от людских глаз. Потерял пиетет к человечееским останкам, щенок. Это не первые его кости? Так или иначе, Кайт роняет тело, берет лопату, раскалывая смерзшуюся землю, упрашивая принять в себя еще немного, еще чуть-чуть. Изуродованный свежий труп. И когда голые пальцы берутся за черенок, они снова чувствуют теплую рукоять и ползущую по ней медленную кровь. Земля неохотно поддается под ударами, и это совсем не отличить от усилия, с которым живое тело не впускает в себя лезвие. Он не может копать долго, его мутит. Отступает от темного провала посреди свежей белой скатерти на один неверный шаг. Губы сухие, они дрожат, но он боится облизать их, боится слизать с них сворачивающуюся кровь мертвого человека. Когда он достал пистолет, он не смог выстрелить в голову, как и собирался. Ларк придавил его руку тяжестью своей туши - и уже не понять, нарочно ли или по счастливой судороге. Поэтому первый раз Кайт стрелял куда-то через его рукав. Их тела зажались между морозом и кровавым снегом так близко, что казалось, будто умирая, Ларк выблевывал свою жизнь на него. Она была неприятной, липкой, склизкой, с суеверным привкусом последнего проклятия. Полумертвое обезумевшее тело знало пистолет, оно давило на левую руку, оно отбивало ее, когда Кайту удалось пересилить его. Он смог направить пистолет только когда принял решение поднять его выше, к себе, к собственному горлу, и спешно отвел от себя дуло, упирая в горло чужое. Выворачивая под странным углом, практически вверх ногами, почти выламывая себе запястье. Он выстрелил в горло, не перебил позвоночник, ослабил сопротивление врага и инстинктивно продавил оружие глубже, врезаясь в рану. Он выстрелил еще раз. Он надавил снова, отбиваясь уже не от чужого преступления, а от собственной смерти. Он прекратил стрелять, когда звук выстрела сменился пустыми щелчками. К тому моменту его рука уже почти насадила на себя мертвую голову, дуло, вывернутое вверх тормашками, вошло куда-то вверх, как будто уже через глотку вылезло в залитый кровью рот. Или ему так почудилось. Кайт сложил труп в яму. Кайт аккуратно уложил рядом чьи-то кости. Пристроил аккуратно сложенную стопку одежды, вымокшую и стиснутую морозом. Может быть, там есть документы. Хочет ли Кайт знать, чьи это кости, если там есть документы? Неполный набор белых костей, испещренный хищными отметинами. Разломанный и высосанный. Обглоданный чудовищной пастью с острыми зубами. И у Кайта нет сил винить и ненавидеть эту пасть. "Собаке бросили кусок мяса - собака его сожрала" - устало думает он и понимает, что сейчас его будет рвать. - Ну проблюйся, проблюйся, - слышит он полный сочувствия голос, призрачный, как звон в заложенных ушах. И он слушается, слишком разбитый волнами отступающего и накатывающего шока, чтобы бояться чужих голосов. - Ну поплачь, - советует сострадательный голос, когда пустые спазмы, пришедшие на смену рвоте, затухли. И Кайт замечает, что его губы дрожат и двигаются. Это он? Вцепившиеся в снег пальцы не ощущают холода, и он отрывает их от земли, забирая кусок ледяной белизны с собой, отправляя в рот. Ему нужна вода. - Ну отдохни, - советует голос еще раз. И через десять секунд снова: - Надо лечь. - На этот раз он чувствует, как дрожат собственные голосовые связки, выдавливая звуки в звенящий мороз.