Голодный

Зимой солнце садится особенно быстро. Пока разбиваешь грудь земли железом, пока сбрасываешь стынущего мертвеца в ее чрево, пока засыпаешь его вымерзшей земляной крошкой... Кайт идет назад, брезгливо наступая на закатные пятна в снегу. Ему не нравится, что закат сегодня красный, ему не нравится, что красные шматки света, влекомые движением теней, медленно стекают по стволам, как разбросанные куски мяса. Ему не нравится наступать на следы покойника, пробираясь по свежей тропе обратно к дому. Пальцы все еще мелко сокращаются вокруг воздуха. Плечи колотит. Напряжение - оно во всем. Даже солнце садится как-то неприятно, через силу. Бить веталу не так страшно. Бить веталу - как бить мешок с мукой. Бить человека... это убить человека. Бить веталу... Он может избить выебка, он может пострелять ему по конечностям или разбить руки. Он-то заставит дрянь поплакать, но что с того будет? "Бери, что есть, птица" - шептала природа. - "Бери, что есть, и не проси большего, если не можешь достать сама". "Ты, птица, не можешь, наказывать мертвого больше наказанного. Наказывай того, кто еще жив. Того, кто способен ощутить наказание". Стоит ли вообще этим заниматься сейчас? Тварь сидит там сытая. Правильнее, конечно, дождаться Стоута; он выдержан, он отнесется к этому спокойнее, он скажет, что мальчишка сам виноват и чьи бы те кости ни были - он тоже идиот. Она. Они. Это безопаснее, когда за тобой присматривает товарищ; в прошлый раз Стоут спас ему жизнь. Кайт наступает на запутанные дорожки шагов перед домом, на маленький лабиринт. Каждый отпечаток - как лужица с кровью. Можно заставить уебка лакать солнечную кровь с ледяного снега. Собирать губами хлопья воды, набить полную пасть медленно тающих кристаллов, пока сам не вымерзнет в скрюченную статуэтку. Ах, он же сытый, дрянь… Кайт поднимается по ступеням, он открывает дверь в тепло дома. Или лучше, напротив, ничего пока не говорить Стоуту. Он слишком выдержан, он скажет, что мальчишка сам виноват, что чьи бы те кости ни были, он сам идиот. Она. Они. Стоут скажет, что нечего портить шкуру, которую они и так с большим трудом пытаются сбыть. Кайт уже начинал сомневаться, что это вообще возможно. И он уже почти испытывает вину за свою изначальную самонадеянность. Может, Стоуту и не надо говорить пока. Стоит наказать приебыша сейчас, пока они одни. Наказать за тепло человеческого мяса на зубах. Дрянь, тебе объясняли, что твоя доля - свиные потроха. И благодарность за каждый не остывший кусок. Как же они недосмотрели? Ларк. Щегол. Подумал, что поймал бога за яйца. Лицом человек, душой - дерьмо разжиженное. Надо было пристальнее следить, блядь. Вот бы еще разок пнуть его… В разбитый ножом живот - и кровь польется ртом… - Кайт ловит себя, переживая водоворотливую тошноту. Человеческое мясо, пронзенное походным ножом, все еще отпечатывалось в мышцах руки. Стоута дождаться неплохо. Но он не поймет. Он выдержанный. Скажет, что мальчишка, конечно, сам виноват, но и чьи бы то кости ни были - тоже идиот. Идиотка. Идиоты. Кайт мелко лижет губы. Может, тварь и никуда и не продашь, кроме как в “муравейник”. Может быть, стоит лишь проучить его напоследок - да отдать коллегам за полцены. На расходники хватит. Что еще злой плотоядной птице надо? Он садится за стол, размышляя, стирая с висков ледяной пот грубой рукавицей, как сдирая кожу. Измесить говно подвальное до полусмерти - и сплавить за полцены, нахуй. Солнце особенно надрывно скребется своими лучами в окно, и человек позвоночным столбом чувствует, как стремительно остывает. Что остывает? В доме работает обогрев, но что-то все равно остывает. Ночь лижет ледяным языком вдоль хребта до самого затылка и человек хочет сжаться и забиться. Остаться в безопасном убежище после драки. Кайт пытается пить горячий чай, чтобы утопить этот холод. Он встает и прогуливается ровным шагом вперед и назад. Он должен быть спокоен. Он должен быть собран. Надо вытрясти нерв из-под одежды и кожи. Надо быть защищенным. Надо быть сильным и выдержанным. Он бьет по столу кружкой, он бьет по полу ботинками, он ежится от неприятно скребущихся по стеклу закатных лучей. Они похожи на пальцы ведьмы. Они пришли из леса, они видели, что Кайт зарывал у свежей тропы. Была ведьма оскорблена или приняла она коршуна за своего лесного друга - не имело значения. Кайту не нравилось, что она здесь. Он слышит ее неприятные шаги снаружи. От них голова вжимается в плечи и покрывается мурашками загривок. Она гуляет по крыше - и колени сводит судорогой натянутой и порванной тетивы. Шаги возвращающегося из леса мертвеца, хрустящего о снег ломкими костями. Ночной драугр, разрывающий когтями свою свежую могилу, поднялся и поплелся, ломая ноги о корни. Кайт стучал об пол ботинками и стучал чашкой об стол, а ведьма колотилась в окно своими смерзшимися пальцами. И даже когда последние лучи удушил горизонт, она не отступилась от дальнего окошка. Тьма не пугала ведьму, как пугает она человека. И Кайт суеверно боялся обернуться к окну. С дрожью, восходящей по шее, и стынущими вокруг раскаленной чашки чая пальцами, он боялся повернуть голову. Как может он повернуться теперь? Что он увидит, повернувшись к ведьме? Перекошенную морозом тень мертвеца. Смерзшиеся глаза свежего трупа, ломающего окоченение через разбитые суставы и связки. Его негнущаяся рука постучит в окно дважды, не сумев ударить в третий раз, как через силу водимая чужой волей. Лицо светится во тьме, как луна. Мертвый Ларк постучит и поскребет в окно теплого дома, выглядывая из тьмы отрешенным лицом. У уже убитого нет ни ненависти, ни жажды мести; природа отбрасывает сыгранных существ в колоду “бита” и им не на что жаловаться, их нечем обделить живому. Но злая воля вырыла из могилы труп и притащила к теплому человеческому порогу. - Убил? - спросит мертвец. - Зачем убил? Голос странный, чужой, игривый, вопрошающий от безделья. - Пустишь в дом? - попросит мертвец просто. И у Кайта пережмет под челюстью судорогой. - Пригласишь на чай? - будет мертвец напрашиваться. И из-за его плеча вдруг возникнет добрая голова. С влажными нежными глазами. Рука нежно обнимает окоченевшее тело, заглядывает через оконную раму с любопытством бродячего животного. Ждущего подачки. - Пустишь? - нежно зовет то ли оно, то ли отражение Кайта в ночном стекле. - Выйди ко мне. Теплая мягкая рука нежно гладит слипшиеся с землей волосы Ларка, играет со стиснутым телом, как с любимой куклой. Розовая кожа играет в голодной темноте, как насосавшаяся пиявка в пруду. Такое бесполезно расстреливать. Рука Кайта обессиленно дернется и сердце пропустит удары. За окном будет гулять мертвец. Тьма то пожирает, то отхаркивает его фигурку в пятно оконного света. Мертвец баюкает и носит в руках другого мертвеца. И Кайт не сможет повернуться к окну спиной. Поэтому мертвец будет гулять, обнимать свою куклу, играть теплой розовой кожей в темноте и бросать взгляды в дом, как лис - на курятник. Играясь, забавляясь. Наконец, мертвец приложит ладонь к стеклу, заглянет прямо в глаза и предложит, переполненный нежностью чистой природной власти: - Выходи из дома и беги. Я не последую за тобой, пока не позабочусь о теле. Поэтому на что Кайту оборачиваться к окну? Пусть ведьма скребет и скулит снаружи. Кайту лишь бы только дождаться возвращения друга. Он мелко пьет остывающий чай, дергая плечами от каждого неживого стука в окно.