Голодный

Кайт задыхался и ледяной ветер раздирал в кровь тренированные легкие. Он бежал в никуда, прорываясь через зачинающуюся метель, не спасаясь и не думая, есть ли в бегстве смысл. Просто убегать от хищника оказалось естественно. Тело встало в задачу, как влитое; не задавало вопросов, но естественно и беспрекословно принялось толкаться через снег и сугробы. Жертве нормально бежать на лезвие пастью. Следовательно, и человеку - тоже. Человек бежит на лезвие, пока не свалится с ним в глотке, хватаясь зубами за обжигающий воздух, разъедающий рану. Каждый вдох - трюк шпагоглотатетля. Тварь следовала по пятам, как волк, ведущий оленя по кровавому следу. Кайт не видел, и не слышал ее, но он знал, что она, как собака, где-то там наступает на его следы. *** На человека никто не давил, никто не заставлял его бежать; он только увидел пронзенный капот машины - и сразу послушно пустился в бег. Это было красиво: железо, пронзенное стальным стержнем, как павший под копьем зверь. Стального коня зарубили в конюшне. А значит, человеку ничего не оставалось, кроме собственных ног. - Беги, - сказала тварь - и он побежал. Вслепую, по снежной пустоши, в лес. Он мало что видел. Он почти ничего не видел. - Налево. - И он свернул. Голос как будто прямо за плечом. Как будто твари и вовсе не приходилось бежать, чтобы говорить с ним. Как будто она невесомо сидела у него в капюшоне, наслаждаясь начинавшейся поездкой. - Еще налево. Кажется, справа был занесенный кусок сгнившего забора. Кажется, тварь выгоняла его на простор. - Налево. - И Кайт понял, что она не хочет, чтобы он бежал по дороге. Она хочет его в лес. И он послушался, примерно сохраняя чувство направления, углубился в гущу темных стволов, которых почти не мог различить на фоне темного неба. В лесу бежать тяжело - и тогда пришлось начать хватать горлом шпаги, чтобы дышать; с усилием проталкивать их в легкие, чтобы не свалиться. Снег хватался за икры, как сохнущая русалка; иногда пытался любовно поцеловать в щиколотку, заваливаясь за голенище - но одежда грела. Одежда грела, пока не начала душить. Тогда пришлось начать задыхаться. Пришлось замедляться. Он не видел твари, не слышал, может, она отстала. Она велела человеку бежать, пока сама разберется с телом Ларка. Красивая, теплая в преддверии метели. Гибкая и мощная, как снежный барс. Скользящая сквозь воздух, как рыба - через сгустившуюся воду мелководной речушки. Когда она сказала это, Кайт привычно схватился за пистолет. Тварь смотрела на побелевшую, еще теплую от убийства руку взглядом задумчивой акулы, еще не определившейся, хочет она сбить человека в воду или подождать, пока тот свалится сам. Смотрела, нежно облокачивая о себя окоченевший труп, как бережно поддерживают пьяного до беспамятства друга. Кайту не следовало жать на спуск - темный металл стеснительно щелкнул пустым магазином; и сам окоченевший труп на руках трупа живого рассмеялся над ним, полный истраченных пуль. Нажатия на спуск хватило только на то, чтобы разозлить. Это случилось как внезапный порыв ветра, быстро, как размытое пятно. Кисть пронзило болью - и бесполезное оружие нырнуло в сугроб как испуганная нерпа. Боль обвивалась вокруг запястья, как змея, и никак не получалось решить, вывернуто оно или ушиблено. Но на том существо остановилось, заглядывая в лицо своими прозрачными, пустыми глазами. Как полное любопытства: что станет делать дальше страшный человек? Оно могло кинуться и вырвать жизнь через горло - но не кидалось. Оно ждало. Рука сама опустилась на бедро, где раньше болтался шокер. Честное слово, рефлекторно - бедро было пустым, он не успел облачить себя в амуницию. Но движение - узнаваемое, естественное, прилипшее к мышцам. Удар сердца - и Кайт обнаружил себя в объятии сугроба. Но почему-то было совсем не больно. А существо опять замерло, как нерешительный шакал перед раненым зверем. - Беги, - предложило оно еще раз. *** Иногда ему казалось, что тварь следует по пятам, лязгает челюстями над ухом. Иногда - что он совсем один на мили вокруг, что его испугали, как оленя, и выбросили бежать в глушь. Умирать самому. Он устал. Во рту - морозно-стальной привкус ужаленных ледяным воздухом легких. Хотелось выблевать их, упасть в сугроб и уснуть. Человек давно уже не бежал - брел, едва перетаскивая ноги через еще рыхлый, свежий снег. Старался не дышать ртом, сберегая утекающее тепло. Луна уже совсем скрылась в густом мареве расходящейся вьюги. Марево проглотило все вокруг; человек не может идти по лесу слепой, в мороз. Люди так умирают. И Кайт вдруг ощутил со стальным спокойствием, что готов лечь и дождаться утра и того, что оно принесет ему. Дышать больно, идти проваливаясь по колено в снег и хрусткие ветки - больно. Запястье правой руки болтается и пульсирует от каждого неровного шага. Больно. Будто перетирают джутовой веревкой по нежным косточкам. В голове все крутилась проклятая землей и небом нечестивая песня, налипшая на язык Ларка. “Ходит лесом ведьма злая. Рыщет лесом серый волк.” Как там дальше? “Ищет зверя ведьма, стелет ведьма шелк?” Песни не для человеческих ушей. Надо было устраивать допрос сразу. С хуя они наградили гаденыша такой верой? Кайт ударился об очередное дерево, разодрав щеку от скулы до уха, и понял, что уже не собирается отрываться от ствола. Ему нужен свет. Человек не может брести вникуда в темноте. Ну право слово. Замерзнет так замерзнет. Хуй с ним. Человеку нужно солнце. Кайт вытащил из рукавов еще гнущиеся, еще чувствительные пальцы и попытался подтянуть ворот до самой переносицы, медленно опускаясь, разгребая локтем второй руки снег, чтобы получилось укромное место, куда бы не задувал ветер. Но стоило ему опуститься на колени, как что-то произошло. Он не успел понять, что именно. Было похоже на удар. Больно, но как-то глухо больно. Больше испугало, что он ощутил его кожей спины, в пояснице, как будто что-то пробралось под куртку. Быстрая, приглушенная боль - и тепло. - Беги, - голос из темноты. Будто сама метель вдруг заговорила. Так близко. Удивительно близко. - Беги сам в задницу, - выдыхает в ответ человек тепло разорванных легких. - Отъебись. Ему не ответили. Кайт ждал и честно признавался себе, что слишком устал для драки. Если он каким-то чудом дождется утра - попробует засадить нож сученку в лицо в последний раз. Но в темноте… человек не создан драться в темноте. - Хорошо. Отдохни. - Соглашается голос после паузы и Кайт пытается вспомнить, не тот ли голос нежно предлагал ему проблеваться над трупом несколько часов назад. Как бы то ни было, спорить Кайт не стал. Умостился в недорытом убежище, пытаясь прижаться в комок, теперь уже чувствуя на себе чужой смертельный взгляд. Как они выглядели бы, пролейся здесь хоть каплюшка света? Ветала стояла над ним или тоже сидела где-то в снегу? А он? Как он сам выглядел? С раскрасневшимся от напряжения и усталости лицом? Или бледный, осунувшийся смертник? С трясущимися руками и плечами. Снег скакал вокруг лица и кусался, выкручиваемый ветром. Наверное, ему тоже было больно. Дрянь не боится холода. Совсем не боится… Не валится, не коченеет. - Сколько? - спросил человек в своей бессильной беззубой злобе. - Двенадцать, - ответила темнота после паузы. “Какой же приебок…” - подумал остывающий человек в снегу. *** Голос снова послышался, когда Кайт уже начинал уплывать. Спокойный, как его снежное ложе, и хлесткий, как удар плети прямо в барабанную перепонку: - Вставай. Кайт не удостоил ответом. Он устал. - Вставай. Беги. Ты замерзаешь, - настаивало нечто в темноте. Необычное тепло ласкалось под курткой. Кайт мог бы сказать, что уже почти пригрелся. - Утром хуй встанет, - ответил человек снежной темноте, бормотал на выдохе, пробрасывая каждый слог между зубов. - До той поры - пшел сам себя ебать. Очень тихо, но дрянь все слышала - человек знал. Тьма проглотила каждое его тихое слово и бережно всадила в самые уши. А потом он почему-то ударился лицом в смесь веток и снега на высокой скорости. Плечо пробило глухой болью, правую кисть дернуло. Кажется, его швырнули. Но ощущения хватки или рывка вспомнить Кайт не мог. Но почему-то он вдруг встал. Встал и побрел куда-то, оставляя за собой след из тепла и запаха уставшего человека. Не перестающее тепло внизу спины давало основания полагать, что еще и крови. Уже зная, что за ним следуют. Молодая тварь, молодая… Идет по следу, как неопытный волчок, ретивый до погони, по возрасту зудящий лапами и пастью. Он наелся. Он теперь хочет не есть - хочет идти по следу. Какую же молодость в каменном мешке держали… А человек не так молод. Человек устал и хочет упасть. Не направляя, не указывая дороги, ветала бесшумно следовала где-то бок о бок с преданностью, доступной только падальщику. Не убивала. И в голове заела эта дурная песенка, которую все не мог перестать мурлыкать Ларк. - Я волк или ведьма? - спросил Кайт темноту неожиданно. Ведьма гонит волка. Но ведьма и умирает в лесу. Тьма не отвечала, стиснутая замешательством. Довольная, сытая, мощная. Скрытая родной темнотой. - А может, я и король, раз его хоронят, - в полубреду продолжал умирающий от холода и усталости человек. Выдохнул теплым облачком себе под нос. Он уже не был уверен, что вообще идет. Теперь темнота поняла его. Смех веталы поскакал с ветки на ветку, отравляя беличьи запасы и вороньи гнезда. Сердцевина леса поежилась от смеха столь нечестивого. Струящегося, как серный родник; нежного, как плесень на хлебе. - Ну раз бабка твоя все тебе рассказывала, - прошелестела тьма мягким шепотом так близко, что оледеневший загривок предпринял слабую попытку встать дыбом. - Бабка твоя Вэ видела. Бабка твоя видела, как Вэ и Моэй спорят. Видела, чем сарэт отличен от блага. И если ты знаешь, как зовется си-шир, то наверняка говорила она и о “чудесах” ша.- Тьма помолчала, будто давала человеку возможность вспомнить диковинные слова. Но тьма ошибалась, Кайт не знал этих слов. - Эта песня о скверне сегер. - Будто бы смилостивился голос. - Вот и думай, кто ты. Мне кажется, ты - ведьма, человек. Но Кайту было уже не интересно. Он падал. И снег будто бросился ему навстречу, готовый вытащить увечную душу из остывающего тела.