Голодный

Глаза уличных котов переливаются всем доступным им участием, когда они смотрят на толстую сочную крысу, роющуюся под решеткой слива. Наивный ребенок подумает, что кот мечтает вытащить крысу из смрадного подземелья под почитаемое богами небо - и не будет неправ. Но ребенок не узнает вторую часть правды, потому как ни кот, ни крыса никогда не проберутся через сточную решетку. И потому животное будет лежать, вытянувшись вдоль решетки, с участием рассматривая теплое млекопитающее с той стороны. Теплое, покрытое легким нежным жирком, резвое, еще буквально вчера дышавшее молоком матери. Он допускал, что ребенок может вернуться, но не рассчитывал. Шаги мальчика на этот раз звучали медленнее, но увереннее. Значит, прикрикнул-таки папаша на любопытное свое потомство. Хорошо. Ветала растягивается вдоль решетки еще слаще, длиннее, туже. Раскидывается в сладком ожидании, как распадающийся шарик мороженого переливается за вафельные контуры. Маленький человек безобидный. Он тупой, любопытный, наивный. Когда ребенок появляется в поле зрения, ветала смотрит на него участливо, не шевелясь и не дыша, разрешая приблизиться, если сам хочет. Как в тот, в первый раз. Мальчик больше не удивлен. Теперь он знает, что увидит в отцовском подземелье. Он двигается осторожно и уверенно, разгоняя нежным носом застоявшийся воздух, как маленькая рыбка проскальзывает через густую тину. Любопытство. Ветала наблюдает за храброй непослушной рыбкой с восторгом подростка, которому впервые за всю жизнь решили показать мультик. Она льнет взглядом, ласкается, почти урчит, перебирает глазами тонкую кожу, складки одежды, пуговицы, шнурки, зарывается в волосы. Натыкается на какой-то непонятный предмет в руке, изучает лишь мгновение - и снова поглощена маленьким человеком. Хозяйский сын останавливается в шаге от стальной решетки - и ветала приветливо откатилась на спину. Люди не собаки, но они тоже понимают разницу между позами закрытыми и уязвимыми. Поэтому существо с той стороны решетки ложится уязвимо, открывая живот, шею - и как будто даже по-щенячьи вылизывает взглядом молодое горло в знак приветствия. На этот раз мальчик осторожнее - он не приближается к решетке. Что же рассказал ему отец? Чем напугал? Кости стащены в дальний угол. К сожалению, прикрыть их нечем. Кровавые пятна на чужой одежде не вымыть, растерзанный зубами рукав тоже никуда не спрятать. Тревожное место и тревожная тварь в нем, сидящая в останках своих жертв. Но на ребенка тварь эта смотрит почти нежно. Мальчик останавливается перед прутьями на расстоянии двух шагов, как лань перед гадюкой. Он дышит с трудом, задавленный напряжением собственной грудной клетки, но - дышит. И запущенный в движение воздух передает через прутья запах сладкого шоколада. Пленник чуть поводит носом, улавливая аромат. Хороший запах, новый. Там, на свободе, он встречал много похожих запахов. Они были ежедневными, нормальными. Сладкая сливочная клубника, карамель с кофе, ваниль, перетертый с ягодами банан… Сладкое тесто. Ну и шоколад. Шоколад он тоже помнил. У мальчика в руке хороший шоколад. Молочный детский. Качественный. Ребенок смотрит, не замечая, как плитка в руках медленно размякает, а пленник лежит, открыв живот и рассматривая мягкие чуть влажные от волнения пальцы, перебирающие вскрытую упаковку. Они побелели от силы, с которой сжимают свою ношу. Наверное, холодные. Их окружают лишь тишина и плохой электрический свет. Они здесь без свидетелей, между ними только их собственная честность. Стены молчат, неуверенные, на чьей они стороне. Все еще неуверенные. Когда ветала грызла руку домушника, бетонные глыбы так не переживали, но теперь у них сперло дыхание. Механически мальчишка кусает сладость, не отводя глаз от странного человека на той стороне. Наверное, по привычке; наверное, потому что ему кажется, что он должен что-то делать. И существо с той стороны следит улыбчивым взглядом за движением, рассматривает мелькнувшие за обветренными и обкусанными губами тупые мягкие зубы - зубы всеядного. Вымазанный в растаявшем шоколаде язык неуютно дергается наружу, собирая сладкий след. Мясистый, но нежный язык, прячущий подъязычную вену. На ребенка приятно смотреть. До него не добраться, но он может просто стоять там и делать… что бы он там ни собирался. Пусть ест - почему нет? Это просто приятно. Представлять его вкус на зубах; нотку шоколада, которая может остаться в его горле и на языке. Ребенок приближается на шаг - и пленник приподнимает голову следом. Мальчик садится на корточки - и существо садится само, склоняясь, стараясь оказаться на одном уровне. Они уже так сидели. И тогда мальчик был куда менее осторожен. На этот раз он не пытается ничего трогать - молча просовывает кусок сладости между прутьев, не пересекая стальные ребра своей плотью. Жест понятен, но едва ли мальчик понимал всю дополнительную нагрузку того, что он теперь делает - он угощает, он предлагает, он делится. Он предлагает подарок, маленькое что-то, что кажется ему приятным и ценным. Глаза с той стороны продолжают изучать мягкое лицо раненого подростка со странным ласковым любопытством, от которого начинают шевелиться волосы на затылке. Этот взгляд похож на приоткрытую дверцу шкафа в два часа ночи; от напряжения, которое он вызывает, становится почти плохо. И ветала это ощущает в мелком дробном сердцебиении. Но - склоняется и ломает зубами размякшую от долгой хватки плитку. Глотает одним куском, оставляя сладкий след на кончиках зубов и корне языка. Он позже подумает об этом вкусе, сейчас ему лишь хочется показать, что он принимает угощение. Это было важно - принять. - Спасибо, - вдруг говорит он - и лишь оцепенение не позволяет ребенку шарахнуться. Сердце скачет, и существо его слышит. Это похоже на игру в чаепитие, где усаженная за стол кукла благодарит за бессмысленное угощение родительским голосом. Но такова лишь половина правды - сладкое и правда жалит язык. Сладость - сильный вкус. Не неприятный. Иногда, бывало, он забавлялся, запуская трубочку в сладкий коктейль или кофе какой-нибудь симпатяжки на ужин. Он знал, что такое сладкое на языке. Ему нравилось, это правда. Ребенок предлагал что-то, что имело свой смысл и для веталы. Но он подумает об этом вкусе позже. - Ты боишься меня? Мальчик не отвечает, немой от страха, ошалевший от собственной дерзости. Почти сожалеющий о том, что не остался наверху. И тогда пленник чуть отстраняется, оставляя ему больше воздуха. Снова укладывается, давая маленькому человеку оказаться выше себя. Так ведь совсем не опасно. - Не бойся. Я ничего тебе не сделаю. Я слишком устал. Ребенок не отвечает, не шевелится, не убирает шоколад. Замер, как олененок в траве. И тогда ветала ложится на землю площе, открывает шею, потягивается, вытягивается, раскрываясь. Хищное животное, готовое напасть, не ведет себя так. Мальчик должен это считать. - Папа накричал на тебя? Мальчик не отвечает, но вдруг вспоминает о шоколаде в руке и убирает его, садится ровнее, мягко смыкает чуть приоткрытый рот. - Ему не стоило. Твой отец неплохой человек - не хуже других. Но он бывает жестоким. Он может говорить и делать неприятные вещи. Мальчик не отвечает, но и не уходит. Смотрит за этим странным гибким телом на полу. Наверняка замечает следы преступлений - и молчит. Думает, смотрит, что-то прикидывает своей пылающей, отчаянной подростковой головой. Подростки бывают тоже жестоки. Не всех их пугает кровь, некоторых она тянет к себе, как сахар тянет пчел. - Знаешь, почему я тут? Ребенок мотает головой, продолжая изучать твердую до хруста ткань вокруг рваной дыры в одежде существа. - Я волшебный. Мальчик думает несколько секунд, молчит и поднимает в ответ блестящие, почти влажные глаза. Почему-то ему больно. Что-то там происходит, по ту сторону этого лица, под его черепом. С чем же он сюда пришел? - Видишь, у меня со смертью свой договор. Посмотри, позади меня лежат кости - и кровь на них не гниет. Мягкое молодое млекопитающее перед решеткой резко бледнеет, и пленник останавливает себя. Подростки кровожадные существа. Подростки готовы принять жестокость куда легче, чем это делают взрослые. Она врезается в их бурлящий мозг, как нож в масло, она выгрызает для себя полость в их головах, чтобы гнездиться там. Ей тепло и мягко там. Подросток может испугаться за свою жизнь, но его не так просто напугать, если ты заперт в бетонном коконе. Выдержит. Переварит. - Все здесь умирают, а я - живу. Но мне здесь плохо. Я должен идти. - Ты красивый, - неожиданно произносит мальчик медленно, с какой-то тихой мыслью, спрятанной за словами. С чем же ты сюда пришел? - Что ты делаешь здесь? - Меня поймали и привезли сюда. Мне делают очень больно, я мучаюсь. Но я волшебный. И я тебе отплачу, если ты мне поможешь. Найди у папы ключи, узнай, как открыть эту решетку - и я отблагодарю тебя. Я могу быть хорошим другом для тебя. Помолчав, ветала продолжает: - Я сделаю так, что папа больше никогда на тебя не накричит. Я сделаю так, что ты получишь все, что он имеет. Я сделаю так, что любой, кто будет назначен тебе в опеку, будет тебя слушаться. Я сделаю так, что никогда не сможет отобрать твое наследство. Я сделаю так, что у тебя не будет врагов. - А мама? - Все будет, как ты скажешь. Ветала молчит, изучая нежное, неожиданно искаженное странной болью лицо. Но с чем же ты сюда пришел, мальчик? Что ты хочешь сказать или понять? Он хочет. Но ему нужно другое. - Или я уйду вместе с тобой. У этого предложения могло быть много дополнений. “Я уйду вместе с тобой - и я сделаю так, что ты сможешь оседлать медведя или волка”. “Я уйду вместе с тобой, и ты перестанешь бояться темноты”. “Ты больше не будешь напуган смертным человеком”. “Ты больше никогда не будешь бояться болезни, и ты не будешь никогда тосковать ни по одному живущему на земле”. “Ты узнаешь сказки и легенды, которые позволялось узнать лишь единицам людей до тебя”. “Ты будешь вечно несчастлив, ты не проживешь долго, ты умрешь в расцвете своей юности, твое тело будет покрыто шрамами, ты износишься, ты привыкнешь испытывать боль”. Но это будет всего лишь древняя жестокая магия, которая следовала за людьми по следам кенотафов, сжигая идолы оставляемых богов. Ты увидишь ее, надышишься ей - и умрешь. Но ветала этого не говорит. Она формулирует иначе: - И тогда все это закончится. Нет в твоей жизни ни одной веревки, ни одного аркана, ни одного узла, который я бы не смог разорвать для тебя в благодарность за мое освобождение. Мальчик заплакал. И ветала смотрела на него долгим, тоскливым взглядом, пока, наконец, не запела. Самую близкую к людям песню из всех, что знала. Серебром блестит, лежит в траве змея На кургане, кости брюхом вороша… Ветала поет негромко, не отрывая взгляда от теплого мокрого лица по ту сторону решетки. Медленно и вкрадчиво, как будто пытаясь объяснить что-то. У стен застывает дыхание в цементных порах. Они впитывают странные слова, как иссушенный песок. Это не самая любимая песня, она с людьми слишком общая. Но она старая. Девять джадов точат девять сыновей, Девять шкур меняют девять лютых змей. Едва ли мальчик понимает, о чем эта история. Но достаточно того, что он цепляется за мягкие крадущиеся звуки чужого голоса, пока, наконец, история не завершилась посмертным наставлением матери, отправившей всех до одного сыновей на встречу со змеями, укравшими ее дочь. Вини сама себя Знай, как разит змея.