Голодный

Назад мальчишку никто не ждал. Когда его проглотил свет неведомой поверхности, пробивающийся из-за тяжелого языка входной двери, он все равно что умер. Бетон стен уплотнился, усаживаясь выжидать следующую жертву. Он верил, что в следующий раз живое дыхание его потревожит разве что когда придет время следующей жертвы. Это было в диковинку. Раньше сюда вот так никого не приводили; до того, как появился этот… новый. В клетке. Этот новый лежал терпеливо, как змея в норе, словно так всегда и было, словно так и надо. Стены ему не возражали, должно быть он и правда знал лучше. Во всяком случае, им начинало нравиться. Они казались сами себе теперь каменной гортанью огромного чудовища. И этот новый не возражал против их участия. Им нравилось, но только до момента, когда объявился маленький господин. Раньше его здесь почти не бывало, но стены помнили его. Он уже забредал сюда когда-то, годы назад, пугался и уходил. Еще маленький, с щечками и теплыми мягкими руками, не умеющими держать ни ручку, ни стилус. Тогда здесь было темно и неопасно - теперь все наоборот. И стенам не хотелось, чтобы маленький господин проходил по бетонной глотке, подбираясь к жертвенному алтарю чудовища, частью которого они обернулись. Быть может, им и хотелось бы уколоть своего нового господина в шею нетерпеливой иглой предостережения, навалиться, заставить попытать о себя силу. Но ведь большой господин сказал - этому темному ящеру теперь было здесь место. И стены это услышали. Большой господин сказал, что он рад; большой господин сказал, что он может оставаться; большой господин сказал, что это теперь место темного ящера. И стены больше не могли вонзиться зубами ему в загривок, они не могли защищать своего маленького господина. Это больше не его стены. Не могли защитить, но могли справедливо настаивать на том, что он больше не придет дразнить темного ящера. Так они говорили, пока ящер сворачивался кольцом, отвечая всем телом: «Посмотрим». *** Его больше не кормили, но зато навещали. Человек с сединой приходил еще несколько раз и подолгу стоял по ту сторону решетки раз в пару дней. — Я тебя впустил, но все-таки это остается моим домом. Существо с лицом гладким, как надгробный гранит, смотрело внимательно, чуть склонив голову. — Твой дом, — согласилось оно голосом настолько восковым, будто еще недавно обносило церкви. — А где мой дом? Отпусти — я найду свой дом. — Твое место здесь, — произнес человек. — Мое место. Зачем ты пришел в мое место, человек? — Я тебя впустил, но это остается моим домом. Как бы нехотя, существо согласилось в ответ. Так они передавали друг другу по кругу одни и те же слова. Человек уставал, человек уходил, вымотанный; его дыхание становилось под конец этой изматывающей игры таким тяжелым, что, кажется, оставляло за собой отдельные звуки шагов. Странное гостеприимство. Похожее на бычье столкновение рогами. Тогда существо просто сворачивалось, но могло позволить себе ждать, пока человек медленно уставал. Может, за это и не кормили больше. Можно ли что-то с этим сделать? Существо не подавало признаки того, что знает. Еще несколько раз оно демонстративно мирно забиралось в нишу в стене, но никакого ответа на свое поведение так и не получило. *** Поэтому когда мальчишка снова спустился по ступеням, удивились и напряглись только стены. Они тяжело сжимались вокруг маленького господина, они просили его уходить. Они говорили ему, что живое дыхание больше не приятно этому месту, что маленьким живым существам тут больше нечего делать и что только большой господин продолжает держать свое священное право сходить в эту нечестивую глотку. Но мальчик, казалось, был слишком убежден на этот раз в своем деле. Его колени, как две смелые белки, подергивались и вздрагивали, но рысью неслись к зияющему вертикальному провалу в бетоне. Желудок большого чудовища, отрезанный от гигантского пищевода железными мышцами. Тварь приподняла голову навстречу — и ребенок остановился как вкопанный. Внутри его под почти видимым прессом дрожал стальной стержень, готовый разломиться при резком давлении. Что же тебе сказал отец? Существо медленно поднялось навстречу с немым ласковым вопросом. Принес ли ты с собой ответ, мальчик? — Это из-за тебя убежал Ганзель? — вопрос неожиданный и резкий. Мальчишка швырнул его, как дротик. У собеседника не было и малейшего шанса знать, кто такой Ганзель — стены знали это, и они раздраженно хрустнули, наваливаясь на маленького господина за странный вопрос. Но ящер признал, смутно догадываясь о сути: — Животные меня не очень любят. — Он моргнул, выжидая. Принес ли ты с собой ответ? — Как ты здесь оказался? — Судя по задавленному голосу, маленькому теплому созданию становилось тяжело дышать. Стены сдавили его сильнее, прогоняя. Ящер принял формат допроса почти с пониманием. Возможно, от его ответов будет зависеть и решение маленького теплого комка по ту сторону. — Я не знаю. Сначала я был у плохих людей. Потом я был в ящике. Потом я оказался тут. И мне тут плохо. Мне надо идти. Твой отец не плохой человек, но он делает со мной болезненные вещи. Скажи, он делает и тебе больно тоже? На этот раз мальчик держался. На этот раз мальчик не стал опускать голову, он не стал плакать. — Я могу заставить его пожалеть о том, что он сделал тебе больно. Я могу сделать так, что он будет тебя умолять о прощении. Я могу превратить его жизнь в ад сожаления, если ты захочешь. Найди, как открывается решетка — и мы уйдем вдвоем. — Как тебя зовут? Ящер склонил морду, подбираясь к решетке чуть ближе. — Ты можешь называть меня любым именем. Меня звали Голодный. Твой отец зовет меня Мерзость. Но ты можешь выбрать свое имя, я отзовусь на любое. А как зовут тебя, того, кто даст мне имя? Мальчик ответил, кажется, не моргнув глазом. — Утис. Ящер прянул, прикрывая глаза. Вот мальчик и принес свой ответ. Как изящно в этом доме посылают нахуй. — Иди, Одиссей. Иди своей дорогой. *** Потом Утис вернулся еще один раз. У него в руках был шоколад. Он снова просунул шоколад через решетку, но больше на сладкий запах никто не отозвался. Тогда он попытался отломить плитки и бросить их на пол, как бросают уткам куски хлеба. Но странное безымянное существо с той стороны больше не хотело реагировать. Когда сладкий кусок ударил его в руку, он лишь отполз подальше в угол, как животное, утомленное в дешевом зоопарке. Одиссей. Уходи, Одиссей. Ты слишком хорошо понял. Теперь — уходи. Существо улеглось в углу болезненной вывернутой позой, которую не может принять живое человеческое тело. Груда костей с натянутыми мышцами и кожей — на такое тяжело и неприятно долго смотреть. Пусть не смотрит. Пусть уходит. Уходи, мальчишка, я не селезень. Мне не нужны хлебные крошки. Ребенок больше не возвращался. Но сладкие крошки ящер, выползший из темного угла, все-таки тихонько подъел. И стены вздохнули с облегчением.