Голодный

Он просил воды, но почти не притрагивался к ней. Один раз он всполз грудью на медный таз, как гигантская ящерица, и погрузил под рябящую поверхность длинный язык. Даже не лакал, как животное. Как комар, запустил в глубину мощный гибкий щуп и затем втянул назад, как заглотил кусок бледного мяса. Несколько минут он не двигался, как будто размышляя, — и отполз, накрыв таз крышкой. Ему хватило. Кормить больше не приходили, хоть он и ждал, сложив тело в компактный комок возле решетки — напрасно. Ребенок тоже больше не возвращался. Хитрый Улисс. Но это не мешало ждать его возвращения — хитрый Улисс ведь возвращался к Цирцее. Но мальчик не вернулся. Возвращался только его отец. Снова и снова, как большое беспокойное животное он тревожил место своим присутствием, каждый день повторяя один и тот же бессмысленный диалог. Сложно сказать, покормил бы он еще раз, если бы пленная ящерица вдруг прекратила упираться. Но ящерица продолжала упираться, грызя повторяющийся диалог по кускам. Упрямая. Человек ловил под сердцем какое-то мрачное удовлетворение; вдохновляющее, как ощущение под ступнями твердости морского дна после часов смиренного дрейфования по воле течений. Было что-то, на что пленник не мог не ответить. Что-то, на что он упрямо отзывался, все с меньшим и меньшим удовольствием, не давая себе промолчать. Это дарило ощущение крошечного пятачка власти; а власть — это как твердая палка посреди болота. Но в этот раз он заходил, с каждым выдохом оставляя на верхней губе налет нервного трепета. Сегодня было необычным, хотя человек, как уверенное дикое животное в собственном логове, расчертил расстояние шагами такими же твердыми, как и обычно. Каждый шаг стрелял электричеством до самого колена. Он сжимал пальцы, компенсируя крепкой хваткой слабость сердечной мышцы. Сегодня было не обычным, и жестоко было бы утешать себя тем, что ящерица могла вдруг этого не заметить. Но виду она не подала, скребла человека взглядом когтистым и сухим. Внимательно и неотрывно, как бездомная собака оглядывает чрезмерно приблизившегося незнакомца. Человек с сединой встал перед прутьями позой тяжелой, будто собирался сам войти в клетку. Но он не собирался. Он думал о том, что старая ошибка сейчас может стоить ему руки. И судорожно пытался угадывать, какие эмоции к нему испытывает этот юноша с хищными чертами лица. Что он может думать о своем тюремщике? Боится ли его? Спокоен ли? Сейчас это очень важно. Но за этим лицом было ничего не разглядеть. Пустое, гладкое и внимательное, оно оставляло поле для интерпретаций таким же широким, как лицо рептилии. Молодое лицо молодого человека, сведенное посмертным окоченением. Насколько он отчаялся? Когда человек поднял руку, на лице с той стороны не дрогнул и мускул. Глаза медленно лизнули болтающийся, как уснувшая килька, ошейник, пробитый стальными пластинами. Человек ждал дольше, демонстрируя сонно обвисшее раскрытое кольцо. Он старался не взвешивать, во что обошелся пленник. Не оценивать, чем он заплатил за то, чтобы сейчас рисковать потерять обе руки в самом лучшем случае. Все равно, он тварь по-своему живая. Боится боли, просит воды… И умирать не хочет. Уже двигается, уже отвечает — уже хорошо. Не надо думать эту мысль глубже. Заплатил за него сам и сколько нужно. За эту дикую диковинную птицу. Побитую, ощипанную, плотоядную птицу. С черт знает каким опытом. О чем он подумал, когда ему показали новый ошейник? Человек не знал, через что этот юноша прошел до него. Скорее всего, ему уже попадались ошейники; и нет ни одного возможного развития событий, при котором это было бы связано с чем-то хорошим. Удавка на горло. Этот юноша спустился в мир по юбке Клото. Ее приспешник не может любить веревки и нитки, ему должно хотеться их оборвать. И это справедливо со всех сторон. С той стороны решетки не доносилось ничего, кроме вибрирующего выжидания. Грудная клетка пленника как будто чуть раскрылась, держа в заряде воздух, чтобы выпустить его, как только старый знакомец заведет, как музыкальную шкатулку, их старый монотонный разговор. Человеку бы никогда не удалось ухватить веталу голыми руками, чтобы затянуть его шею в петлю. Что бы ни видела эта дикая птица, человеку придется уговаривать ее добровольно сесть на руку. — Ты гораздо более активный, чем ты был, — начал он. — Ты уже освоился. — Хотелось ответа, но заряженный в холодные легкие воздух ждал только знакомых слов, чтобы обернуться их знакомым ответом. — Мне нужно надеть это на тебя. Взгляд не изменился ни на морщинку. «Я понимаю, что нужно. Сочувствую» — как будто сообщал он. — Я должен был сделать в самом начале, но не сделал. Ты был болен, — слово как-то криво легло и заслуживало такой же кривой ответной улыбки. Но внимательное бледное лицо не дрогнуло. — Ты был плох. Но теперь ты кажешься достаточно активным. У тебя есть вода и мне кажется, у тебя больше ничего не болит. Теперь мне нужно застегнуть это на тебе. Ни к чему произносить, что хозяин забыл его пристегнуть, так же, как забыл поставить воды. Человек верил, что понесет от своего пленника достаточную кару за забывчивость уже вот-вот, если заслужил. На верхнем этаже, перед входной дверью болтается листочек с четырьмя плоскими пунктами, сухо сложенными, как стога сена, по принципу подлежащее — сказуемое — дополнение. Во-первых, тело находится в подвале и к нему нельзя приближаться; во-вторых, иметь в виду, что человек в подвале вовсе и не человек, что его следует облить горючим и поджечь, не приближаясь; в-третьих… в-третьих, контакты нотариуса, с которым он составлял завещание еще давно. В-четвертых, нехитрый список бумаг, от которых следует избавиться первым делом. Мысленное изображение этого листочка нервно кололо затылок каждый раз, когда в голове проворачивалась новая мысль. Человек больше не знал, что сказать. Безымянный пленник еще ждал какое-то время, удерживая кончиком языка готовый набор слов, но, ничего не получив, улегся на пол, вывернув шею. Уж в истерике танатоза. Мертвенно красивый в своей воображаемой смерти. А может, красивый в настоящей смерти и чудовищный в придуманной жизни. Вернувшаяся на мраморный пьедестал Галатея. Скулы истощенно-острые, как прибрежные скалы, обтянутые кожей как высохшими водорослями отступившего моря. Замотанный весь в кровавые тряпки… Можно подумать, его убили в заточении. С боем убили. Рассекли хребет под изорванными лохмотьями. Отправился плакать Прозерпине в юбку или это его вежливое пожелание, чтоб отвалили? Если притвориться оптимистом, то, может, можно себя убедить, что это было приглашением. Но человек не считал себя идиотом. И уйти он не мог. Если уйти сейчас, снова взяться за это дело уже не получится. Только присутствие родного сына в этой дыре напугало его достаточно, чтобы один раз собраться с силами и попытаться. На второй раз сил уже не хватит. Мужчина стоял, как привязанный теленок, пока не устали ноги. Тогда он сел, где стоял, на неровный, покрытый сором пол. Когда ноги затекли сидеть, он встал. Но его пленник все не отвечал ему, вывернуто-уютно сложенный на холодном бетоне. Кажется, извернутый позвоночник остался его единственной доступной альтернативой закрытой двери. Пошел вон. Я сплю. Может ли ветала выйти из тела? Сжаться в крошечную точку под солнечным сплетением, оставить холодный труп таким, каков он есть? — Я не могу уйти, пока ты мне не позволишь сделать, — заметил человек спустя часы, разглаживая свой голос, как выпрямляя утюгом смятый доспех. Связки заныли от напряжения. — Я должен застегнуть это на твоей шее. Белые сухие губы даже не дрогнули. «Может, я сошел с ума и убил человека в своем доме?» — шепнула паранойя. — Разве я пользуюсь твоей несвободой? Разве ты боишься, что посадив тебя на цепь, я буду обращаться с тобой хуже, чем пока ты сидишь в клетке? Ответь мне. Ответь мне. Губы человека обожгло как от пощечины. Он почти малодушно добавил «если хочешь». Нельзя приказывать, нельзя требовать… Все, что он делает, он должен делать сам. Но уже поздно. — Возможно, — выдохнул труп просто, не двигая ни зрачками, ни телом. Только бледный язык шевельнулся за приоткрытыми губами. — Я не могу позволить тебе сбежать. Но мне нужно иметь возможность с тобой контактировать, чтобы тебя содержать. Облокотись спиной о решетку и сядь. Я устал ждать, но я не уйду. То, что произошло следом, заставило железо в пальцах вибрировать, подобно трепещущей перед извержением земле. Или это его руки так тряслись? Труп выстрелил рыбьим глазом точно в ошейник. Затем он подобрал свои конечности, выправил позвоночник и медленно, как робкая ящерица, подступил к решетке. И молча протянул руку ладонью вверх. Справедливая просьба. Человек просунул кончик пробитого сталью кожаного ремня между прутьев. Какая разница? Если он собирается застегивать его собственными руками на этой шее, уж можно не бояться передать что-то через решетку. — Его цепь достаточна, чтобы покрыть всю площадь твоей камеры и даже больше. Ты не будешь ограничен в движениях, если я не сокращу длину цепи искусственно. Например, чтобы собрать кости. — Самый безобидный повод войти, пришедший в голову. Пленник подобрал полоску кожи плавно, почти бережно, как спящего зверька. Он осмотрел его безвольный хвост, перекатил в руке чешую пластин. Провел пальцем по кожаной подложке, продавливая. Ищет спрятанные механизмы — понимание ударило по вискам. Он боится не ограничения свободы, он боится, что там что-то есть. — Это ошейник. И цепь. Кожа нужна, чтобы железо не порвало кожу. Что ты боишься обнаружить застегнутым на своей шее? Что ты видел? Брошенный ошейник упал к ногам, свернувшись вместе с цепью, как две гадюки в брачный сезон. — Будь по-твоему, эр-га, — голос из-за решетки сладко лизнул загривок. Пленник опустился на пол как гадюка третья. Плавно, медленно, пытливо изучая своего тюремщика, не сводя глаз. Он стек по прутьям, как капля воды, и легко развернулся, поднимая голову, как готовый к полету стервятник. Он давал шею. «Лишь бы он только по итогу не поднялся от моего трупа» — мрачно подумал человек, склоняясь. Большая диковинная птица, за которую человек заплатил душой, говорила ему, что позволяет повесить на себя удавку. Этому жесту можно было верить или нет, но если его отвергнуть, то чего другого человек мог ждать, чтобы наконец решиться? Он просунул руки через прутья, он обнял ледяную шею кожаной полоской внутрь. Теплый длинный язык приветственно лизнул ключицы, подбираясь к горлу, готовясь сжаться в тугое кольцо. Он затянул так сильно, как никогда бы не затянул собаке. Лента стиснула кадык, как никогда было бы непозволительно зажать кадык живому мужчине. Наверное, все-таки, ему неприятно. Но стерпел.