Голодный

Странные, глубокие глаза цеплялись и вонзались человеку в лицо взглядом, как когти исполинского стервятника. И никак не удавалось определить наверняка, рвали ли они избранную тушу или целились в глаза тому, кто мог попытаться свернуть птице шею. Иными словами, бдительность ли это хищника перед ударом или зажатого в тупике животного. И человеку не нравилось, что любое приходящее на ум сравнение предполагало оцепенение перед рывком. Он держал ладонь на расстоянии десятка сантиметров – край достижимости для оставленной длины цепи и все еще достаточно далеко, чтобы успеть отдернуть руку хотя бы на несколько спасительных сантиметров. Так он себе говорил. Ему не нужно много ловкости, маневренности, силы… только не замереть, как только мышцы выбросят вперед пасть. Но этот план не учитывал руки. Он уже убивал людей; страшно и холодно, не глядя в глаза и не объясняя – духа иначе бы не хватило. Разве не смешно и мерзко было теперь жалеть себя? Бояться того, что раскормил сам? Человек заставил себя моргнуть, смывая с глаз кровавую память. Ему нельзя об этом думать, все мысли могут быть прожиты позже, но не сейчас. Протянутая, нависшая над спутанными волосами рука едва заметно вибрировала страхом. Бесполезно подавлять это – прятаться не от кого, эти темные глаза видят все; кажется, даже само колебание вен разгоняющегося пульса. Пленник просил ослабить стальную удавку – и это был новый тест на доверие. Чтобы ослабить, на время надо и вовсе раскрыть замок. Насколько ошейник действительно мешает ему? Правда так плохо? Человек позволил себе отвлечься от пронзительного взгляда лишь чтобы украдкой взглянуть на натянутые ребра камеры. Их тонкий разрыв, где дверь осталась чуть приоткрытой, зиял слишком остро. Ударил в голову, как кинжал; стены не стали скрывать это от старого хозяина. Они блюли свою тонкую грань двойной лояльности. С открытой дверью пленника держит на месте только ошейник. – Ты казался хрупким и беспомощным вначале, – заметил человек сухими губами в очередной раз, как заклинание. – Но я дал тебе – и ты ел. И стал сильным. Мужчина провел рукой в воздухе, как будто собираясь пригладить свалявшиеся пряди. – Но я не воспользовался твоей слабостью. И я не хочу пытаться подавлять тебя, когда ты стал сильнее. – Он облизал губы. – Я не знаю, что с тобой делали; я не знаю, за что ты захочешь меня убить не от голода, но от страха и злости. «Если я отпущу твою шею, будет ли у меня хоть доля шанса, что ты не разорвешь меня в клочья?» – думал хозяин, рассматривая лицо невольника. – Но наверняка убьешь за само наличие решетки, если сможешь. Человеку казалось, он видел что-то в его темных напряженных глазах. Ему казалось, что эти глаза глубже, сложнее. Теперь это были как будто и не глаза больше – как будто бы два самых изящно выполненных желудка… Будто где-то за провалом зрачков, в складках радужки переваривались и переминались в однородную массу те, кому он сам так и не нашел силы взглянуть в глаза. Были там и другие, незнакомые, уже почти рассыпавшиеся, истертые, измолотые. Проклятый остров Эя, вот, что видел он в этих глазах. Чудовищная ступка перед вратами Гадеса. Безжалостный равнодушный водоворот. Безмятежный, как гул черной дыры. Длинный ноготь Атропос, накручивающий сразу множество перерезанных нитей, сваливающихся обратно в бесформенную шерсть, которую снова бросят к ногам Клото. Дозволено ли человеку владеть таким? Что есть идея владения перед этой мерно вращающейся лопастью, приводимой в движение силой настолько же неведомой, насколько родственной и забытой при рождении? Почему эта сила пришла в обличье человека? Есть ли ей что сказать человеку? Мужчина с сединой слишком увлекся. Он понял это, когда запоздало дернулся всем телом, как от удара током, лишь после того, как пальцы уперлись в чужую кожу. Юноша на полу подался вперед мелко и плавно, но для заторможенного, сваренного в собственных мыслях человека это оказалось равносильно скорости света. Теплая рука дернулась; но, парализованная ужасом, не сумела согнуться в локте, уйти от касания. Позволила темным, лощеным чужой кровью волосам отереться о подушечки, как шерсти дикого животного. Но удара не последовало. Странное создание на полу лишь коснулось дрожащей руки своей головой. Человек не знал, медленно ли оно двигалось, или это время замедлилось, застрявшее в трясущемся в глотке сердце. Но это странное потустороннее существо, этот пережеванный издевательствами мальчишка, годящийся ему в сыновья – он не ударил. Он дал коснуться своей головы, он сам коснулся руки своей головой, он провел слипшимися волосами по ладони, как будто предлагая погладить. Он снова вытянул шею и снова показал на тугой, тяжело передавивший горло ошейник. Откинул голову вбок, прикрывая глаза, как будто бы доверяя, как будто бы почти умоляя снять с себя мучительную ношу. Наверное, он действительно страдал от него. Он показал, что его можно тронуть, когда между ними нет решетки. – Но я не могу отпустить тебя даже на несколько секунд. Я ослаблю, когда выйду. И тогда ты снова сядешь спиной к прутьям, чтобы я расстегнул его. – Шель-тур, – неожиданно ответили ему странным словом так мягко и чисто, будто ошейник никогда и не мешал вовсе. Юноша приоткрыл ледяной и насмешливый глаз, чей взгляд был похож на взгляд веселого аллигатора. – Трогай, шель-тур. Трогай, если «не пользуешься слабостью», если тебе это докажет. Гладь меня вдоль горла, лу-амаш, внимательно меня рассмотри. Можешь меня касаться, если хочешь. Если не «пользуешься слабостью». Человек. Юноша прикрыл брызжущий хищной забавой глаз. С другой стороны, быть может, он тоже все это время делал и собственные ставки на собственное доверие? Наверное, это было самым странным чувством в его жизни: сидеть, опустившись на одно колено, и гладить ледяную, но упругую шею, задушенную металлическим ошейником. Почти живую, но венка под пальцами не билась. Холодное, почти расслабленное тело на полу с откинутой головой и неуместный теплый человек над ним. Может, он и правда, сошел с ума, и замучил насмерть в подвале собственного дома какого-то случайного парня?