Голодный

Думать нужно было, блядь, головой – не задницей. Думать, что он делает и что дает. Чтобы не пришлось оставлять кровавые пощечины на всех поверхностях шкафчиков и дверок в отчаянном поиске аптечки. В природе, конечно, не новость, что мелкая птичка может заставить стоять неподвижно и буйвола, пока она методично раскрывает его кожу клювом. И, никто не поспорит: птичке не обязательно обладать для этого добротой. Но что ей обязательно надо иметь, так это, сука, хотя бы самое малое количество мозга в своей ореховидной башке. Ларк же в приступе острой паники не мог даже вспомнить, из какой жопы же тогда… да, тогда, где-то в прошлой жизни под прошлым именем он проговорил с человеком, которого больше нет, откуда стоит брать таблетки для беззлобного отчаянного узника, тихо угасающего в мелких спазмах. Которого, на самом деле, никогда не было. Пиздец нахуй, ну на кухне же где-то было! Да? Вьюрок-вампир не извлекает из раскрытого мяса ничего, кроме тёплой крови – и купается в терпении жертвы, как в теплом молоке. Маленькой птичке не обязательно быть полезной, чтобы ее терпели. Ей просто нужно быть внимательной к тому, на кого она садится. Нужно всегда быть внимательной. Например, не за любое неудовольствие казалось разумным оставлять на голодном пайке – тогда скотина издохнет за мелочь. Иногда проще получить свое за какое-то мелкое, ничего не стоящее дополнительное дозволение. Например, можно показать ребенка. Тогда это казалось настоящей находкой и новой надежной удавкой. Идиот, блядь. Ларк рвет синюю сумку на себя с таким усилием, будто пытается подрезать из рук самой смерти. Следом за ней с полки летит фонтан хозяйственной мелочи, напоминающий ему всплеск крови из открывающейся раны. По крайней мере, этот оседает в носоглотке запахом пыли, а не соленого железа. Конечно, ему не следовало таким заниматься! За такое, может, его и вышвырнули бы вон – и правильно бы сделали. Но иногда гадкая сопля не затыкалась, пока его не высунешь за волосы в дверной проем на остаточные несколько секунд, чтобы двое успели пересечься взглядами. Все. Ничего ведь больше было не нужно – они просто хотели убедиться, что оба еще живы. Это казалось таким важным для них и так мало стоило осторожной чуткой птичке. Щенок затыкался, а подвальная спермоглотка начинала слушаться охотнее и живее. «Надеюсь, маленький гаденыш теперь доволен» Следующим шагом Ларк придумал сажать мальчишку на стальной ошейник и позволять самому спускаться в бетонный короб, удушив для верности гнилой зуб деревянной лестницы вторым концом цепи. Так он мог знать наверняка, что сможет или вытащить козявку при необходимости, или удушить цепью. При этом он так же твердо знал, что последнего не допустит уже ветала. Точнее, он так думал. Но тогда он больше переживал, что «старшие партнеры» могут вышвырнуть его, в чем есть, на зимнюю дорогу, если узнают об этой новой изящной утечке. Они боялись отдавать твари детеныша, они боялись давать им остаться вдвоем. Но за риск Ларку полагалась благодарность. О да, благодарность за эти короткие свидания была; его нарушение правил не оставалось неоцененным. Его слушались не только за страх, но и за совесть. Как же важно было этой холодной рептилии время от времени проверять свой маленький теплый комок. За несколько минут свидания он позволял больше, чем за ведро непорченого мяса. Можно было велеть засыпать за крайнюю плоть щепотку щебневой крошки. – Три, собери крайнюю плоть наверху, закрой головку. И три, – швырял он от двери слова с таким же толчком, с каким сбрасывал кормежку. И слова эти падали с таким же безразличным звоном, как полное ведро. Но на самом деле, пальчики маленькой птички кололо от осознания просторов, на которые она вышла. Каменная труха разгрызала нежное мясо. Не за страх, а за совесть. Ради встречи с мелким дерьмо на цепи позволяло делать с собой все больше. Однажды Ларк с абсолютным восторгом облегчил свой мочевой пузырь на услужливо подставленный растертый честными усилиями член. Голодная тварь взвыла, но заставила себя не отдернуть. За такое можно было пустить ребёнка ещё раз. За такое Ларк решил, что подкармливать можно бы и почаще, а то и правда – убьет… Иногда он не кормил, иногда он бил цепью, иногда он не кормил и не давал видеться одновременно. Все казалось задушенным и прижатым к полу сапогом, но теперь приходилось рявкать через спазматично сокращающиеся легкие: – Блядь, быстро ко мне, говно маленькое. – Ларк тащит слабо брыкающееся тело из-под кровати. Это почти несложно – раскатанная, как тесто, по полу кровь из дорожки превратилась в славные рельсы. – Сука, я тебе помочь хочу! Особенно ему нравилось бить по груди, по плоскому податливому животу, по упругим ребрам – не важно чем: ремнем, пряжкой, иногда даже цепью. И ещё ему нравилось смотреть в глаза. Глаза эти великолепны. Иногда – иногда! – даже когда с губ ублюдка было не сбить и придушенного хрипа, Ларк видел в этих глазах настоящее мучение. Тень настоящего смятения и страха. Птичке казалось, что она видит страх за жизнь, страх боли и даже судорожную рябь беспорядочных мыслей о возможном побеге или схватке насмерть. Птичка склевывала эти теплые капли, грела ими свое трепетное нутро – и находила силы возвращаться снова и снова в это место, от которого, кажется, вставал дыбом даже воздух в легких. В нежелании Кайта и Стоута спускаться посмотреть, во что превратился товар, угадывалось уже почти суеверное избегание. И Ларк мог их понять. И он уже сомневался, ищут ли они все еще покупателя на самом деле, – и ему стало плевать на ответ. Он приходил кормиться теплыми красными зернами, которые оставляло ему существо в подвале. С этими стеклянными и подвижными изнутри глазами. Он запрещал закрывать глаза. Он хотел их видеть. Красивые. Полупрозрачные, как у высокогорных птиц, которые летают так высоко, что иногда видят если не бога, то его ангелов. Такие красивые, что занося руку, он иной раз с трудом себя удерживал, чтобы не бить прямо по ним. И он уже скоро давился завистью ребенка – тот стоял к ним всегда так близко… Эти глаза, цепкие, колкие, как булавки, накалывали мальчишку на себя, как только встречали. Они изучали его тело. Руки – от плечевого сустава до запястья. «Не болит». Ноги – от бедра до щиколотки. «Меня не трогали». Голова, волосы, мягкие впадины за ушами. «Меня не били». Очевидно, редкие затрещины Стоута не считались за побои. И по странной причине где-то под кадыком Ларк ощущал удушливую гордость великодушия, наблюдая за этой заевшей сценой. Наверное, если бы он смог протолкнуть ее чуть выше, выкашлять через язык и губы, он бы сказал нечто вроде: «я берегу твоего ублюдка, кормлю и пою, теперь и ты послужи мне». Иногда он оставлял их вдвоем подольше, иногда он даже забывался и уходил. И до его уха доносились обрывки странных чужих песен. «Человеком вышел волк; Горько выл – да был ли толк? Выпрядут из шкуры шёлк, Чтоб навеки волк замолк…» В этих песнях было много волков. И змей. Иногда – птиц. Ни одной из этих песен Ларк не знал. И никогда так и не услышал целиком. Странная, чужая сила гнала его каждый раз, как стая воронья, пока он не отходил на достаточное расстояние, чтобы не различать слов. Время от времени он находил удовольствие, превращая свой маленький расклёв в подобие допроса – он спрашивал, что было в сказке дальше. – Гравий, – давал он команду, как швырял кусок мяса псине. – Распни себя. А теперь пой. Но ему не пели. Тогда он бил. Или придумывал пытку изощреннее. Но вместо песен он тянул из певчей птицы, как кишки, только разве что крики. И то, если постараться. Малявка уже почти не сопротивляется. Либо от шока, либо от кровопотери – но Ларку в том лишь долгожданная возможность. Он перетягивает горячее плечо бантом, пытаясь вспомнить все, что когда-то слышал в жизни о первой помощи. «Может, теперь ты лучше доверишься человеку, сопля? Да может, блядь, ты и вообще человек; с хуя ли вообще тебе не быть, а? Откуда тебя приволокли?» Откуда вообще взялась эта больная идея, что это дерьмо подвальное безопасно для мелкого? Они же врут… Все случилось точно так же спокойно и хладнокровно. Мальчишка подошёл – ласково и радостно, как обычно. Доверчиво, как олененок, готовящийся приласкаться об мамку. Голодная тварь совершенно обычным образом подпустила его. Мальчик, как канатоходец, прошел по его взгляду от входа до самого угла, где сидело и ждало существо. Оно осмотрело его руки, ноги. Трогало так же бережно и мягко. Пока вдруг не вцепилось в плечо своей чудовищной пастью. Мальчишка завопил, заорал. Голосом сломанным и больным, как пытался перепилить воздух ржавой пилой. Задергался. Ларк рванул цепь быстро, кровь хлынула из того места, где ещё недавно кусок мяса был частью здорового тела. Он расстегнул ошейник так быстро, как сумел, боясь удушить. Мокрый от пота щенок вырвался из-под трясущихся рук и бросился вон, истекая кровью, которую тварь внизу медленно, как огромная кошка, уже слизывала с пола.